«Есть хотелось до болей, до судорог»: история раскулаченной сибирячки — ее с семьей увезли в тайгу, но она сбежала

Принято считать, что в Сибирь ссылали из центральной части России. Но есть истории, когда репрессированных пересылали из одного региона в другой. Семью Шевелевых с шестью детьми переселили из новосибирского села Суздалка в тайгу в Томской области. Из всей семьи обратно в Новосибирскую область вернулась только 18-летняя Мария, которая после просьб мамы сбежала от голода и бедности. Рассказываем историю женщины, которую внуки помнят «маленькой и сильной».

Мария Лысак умерла в 1991 году, когда ее младшей внучке Екатерине Распутиной было 7 лет. Жительница Новосибирска признается, что плохо помнит свою бабушку, а ее историю она узнала уже во взрослом возрасте из газеты «Сельская правда» 1989 года. Эту газету нашли в архивах дети женщины, отсканировали и теперь копия есть у каждого члена семьи. Еще одним артефактом для семьи стало стихотворение младшего брата Якова — мужчина рассказал историю своей семьи, ссылки и жизни во время войны.

Мария родилась в семье Шевелевых в селе Суздалка в 1920-х. У отца Степана и матери Хавроньи было шестеро детей. Дом им построили родители, когда у пары уже было четыре ребенка, дали домашний инвентарь. Шевелевых считали крестьянами-единоличниками, то есть имеющими отдельное самостоятельное хозяйство.

— У нас такого сроду не было, чтобы отец наказывал, мол, то сделать не забудьте, за другим досмотрите. Сказал один раз — и всё, как отрезал. Сначала я по дому помогала, огородные дела на нас с Анастасией были, училась у матери шить, вязать, прясть, ткать, — цитируют в газете Марию Степановну.

Старшая дочь — Анастасия — вышла замуж и уехала из родительского дома. Мария с Петром всё лето работали на пашне. Их у Шевелевых было две, одна из них возле озера Харино.

— На дальней пашне хлеб плохо родил, поэтому сеяли коноплю, лен, рожь. А у озера — пшеницу, картошку, подсолнухи. Работать всей семьей приходилось от зари до заката. Мы всё больше с Петром на дальней пашне пропадали, часто ночевать оставались, там у нас из пластов избушка стояла. Порой жутковато было. Только ляжешь — волки тявкать, выть начинают. Толкаю брата: «Слышь, Петь, опять волки гудят». А он мне: «Спи давай, завтра вставать рано надо», — вспоминает Мария.

В хозяйстве у семьи были лошади и коровы. Домочадцы сами теребили лен и коноплю, ткали. Степан катал валенки.

— На семью хватало и на базаре молоко, мясо, хлеб продавали. Лишней тряпки, чашки не было в доме, деньгами-то отец распоряжался. Ох, и любил он, чтобы вся сбруя, хомуты, ходки хорошие были. На это, считай, все деньги и тратил, — вспоминает Мария.

Сибирячке запал в память момент, когда отец купил колокольчик на дугу. Когда Мария работала с братом в поле, было издалека слышно, как едет отец.

— Выпали два урожайных года подряд, на вырученные деньги купил сенокосилку и грабли, — добавляет Мария.

В школу девочка ходила недолго, научилась писать и читать. В 1930 году в селах ввели твердое обложение и дворы должны были выплачивать определенное количество зерна, молока и мяса. В 1931 году из Суздалки выслали первые две семьи «кулаков».

Как вспоминает Мария, тогда Степан успокаивал жену и старших детей: «Ну мы живем справно. Но какие мы кулаки? Работников не держим, сами горбатимся на хозяйстве». Мама же, Хавронья, начала сушить сухари. К моменту ссылки она успела насушить два мешка.

Весной, еще до начала работ на огороде, в дом к Шевелевым пришли работник сельсовета Лузик и милиционер. Сказали собираться, ничего с собой не брать. Степан запряг лошадей и усадил в упряжку всю семью — жену и пятерых детей. Младшему Якову, как пишут в газете, было два года. Сам Яков в своем стихотворении пишет, что ему было три года.

— Их посадили на паром с минимумом вещей. Всю ночь везли, высадили просто на берегу какой-то реки. Они потом начали рыть какие-то землянки, — пересказывает слова мамы младшая внучка Екатерина.

Семья «кулаков» приехала в Камень-на-Оби. Там к этому моменту было много народу — все высланные.

— Из нашего района много — Волчанки, Утянки, Баклушей да и из Суздалки — Ананьевы, Смеяновы, Винниковы, Старченковы. Подогнали баржу, погрузили и поплыли. Сколько дней плыли — не помню, со счета сбилась, — кратко рассказывает Мария.

Яков в своих воспоминаниях пишет, что маленьким бегал по барже, резвился и не понимал, что пришла беда. Пассажирами были и грудные дети, и старики, калеки.

— К отъезду вышел сам начальник, сказал, что есть такой приказ — чтоб вас свезти на поселенье и ликвидировать как класс, — пишет в рифме младший брат Марии.

Яков вспоминает, что на барже от голода плакали дети, а взрослые теряли сознание. Ночью было холодно, над рекой поднимался туман, и люди укутывались в разные тряпки, чтобы согреться.

— В Кривошеинский район нас привезли по Васюгану. Огляделись — берег крутой, кругом сырость. Единственное помещение — полуразвалившийся срубник, где раньше охотник жил. Драли кору, дуги из молодых деревьев, гнули да балаганы устраивали. Спать-то как-то надо. На следующий день комендант собрал и говорит: «Стройте себе барачишки, пока лето», — вспоминает Мария.

Делали бараки по вечерам, днем старшие в семье работали на лесоповале и готовили землю под пашню. На работу из семьи ходили четыре человека: Степан, Хавронья, старший сын Петр и сама Мария. На одного работающего выдавали 200 граммов муки в день.

— Сухари давно съели, картошки нет, травы съедобные, ягод и не видели. Прошло месяца два, от слабости и голода Яшенька перестал ходить. Одежда изодралась. Лапти плести научились. Всё можно было вынести: и труд тяжелый, и холод, и сырость, но никогда не забуду, как мы голодали. Есть хотелось всё время до болей, до судорог, голод спать даже не давал, — вспоминает Мария.

Сибирячка вспоминает, как ссыльные пытались выкапывать коренья и есть. Чуть не отравились. На тяжелой работе надорвался отец. Степан на какое-то время заболел, а после умер. Хавронья осталась одна с пятью детьми.

— От истощенья умирая, отец жене сказать лишь смог: тебе растить семью большую и дай тебе здоровья Бог, — пишет Яков.

Пережившие зиму ссыльные начали что-то сеять, но на этих землях вблизи болота ничего не выросло. «Кулаков» снова погрузили на баржу и переселили в Каргасок.

— Там, правда, полегче было. Жили в браках, но ссуду на коровеньку дали. Яша стал поправляться. Николай и Михаил с ними нянчились, да по дому управлялись, а я, мать да Петр на лесозаготовках работали. Так еще два года прошло. Мать всё из-за отца плакала, за нас переживала. Уснут ребятишки вечером, а она мне всё твердит: «Уходи отсюда, может, хоть ты до родины доберешься, а то сгинем все здесь». Сейчас мне страшно и подумать, как я тогда решилась на побег. Ни документов, ни денег, ни продуктов на дорогу, — рассказывает журналисту «Сельской правды» Мария.

«Каждая жилочка от страха дрожит»

Бежать решились втроем: Мария и брат с сестрой из другой семьи. Ночью они отвязали лодочку и уплыли. Передвигались только в темное время суток, а днем отсиживались в тайге. Ели травяные лепешки и у Марии с собой было немного картофеля. Внучка Екатерина говорит, что Марии в тот момент было около 18 лет.

— Не помню, до какого пункта добрались, только дальше до Томска надо было на пароходе плыть. Не я одна без денег была. А тут объявляют, кто будет пароходы мыть — бесплатный проезд. Мы с Иваном пошли, а его сестра отказалась, там осталась. Поплыли. У меня еще несколько картофелин осталось, а у Ивана небольшой чугунок. Пошел к кочегарам, сварил, и мы поели, — вспоминает Мария.

Утром Мария не смогла найти своего спутника. Ей потом сказали, что Ивана забрала милиция, так как мальчик был без документов. В Томске на вокзале была очередь.

— С деньгами-то билета не добьешься. А мне что делать? Думаю, пусть будет что будет. Села в поезд без билета, а каждая жилочка от страха дрожит. Контролер заходит: «Билет есть?». Как я совладала с собой — не знаю, а только и глазом не моргнула, спокойно говорю: «Есть», — рассказала Мария.

На вокзале в Новосибирске сибирячка встретилась со своими земляками. С ними они добрались до Суздалки. Как добавляет Екатерина Распутина, шли пешком. Поселилась Мария у своей сестры.

— В глаза и за глаза называли меня кулачкой, на работу ставили самую тяжелую, чего кулацкое-то отродье жалеть. Но, слава богу, не спрашивали и не интересовались, как я в Суздалке снова оказалась. Жила два года у сестры, а потом замуж вышла. Стала в колхозе «Победа» работать — коров доила, телят выпаивала, — поделилась Мария.

Мужа Марии забрали в армию 22 июня 1940 года, за год до начала войны. К этому моменту у пары родились двое детей.

— Работала как двужильная, чуток подремлю и на ферму, а вот ребятишек не сберегла. Один за другим умерли. Тогда ведь ни корь, ни дизентерию не лечили, — вспоминает Мария.

В ноябре 1945 муж вернулся с войны. В семье родились еще трое детей. Но Мария признается, что о своей семье в Каргаске вспоминала каждый день.

— Занозой сидели в сердце боль и тоска по матери, братьям. Писала им, посылочки по возможности отправляла. Что с ними стало? Ни один не вернулся назад, хотя уже и разрешили возвращаться. Мать умерла после войны. Хоть под конец немножко ей счастья судьба дала: все сыновья — Петр, Михаил, Николай вернулись с войны, — рассказала Мария.

Яков, который был с мамой в этот момент, вспоминает, что особенно в войне пострадал Николай — ему перебило руки и ноги.

— При встрече только мать сказала: «Ну, как, сыночек, на войне?» и сразу в обморок упала, склонила голову к земле. Затем, когда она очнулась, вернулась к памяти она, то еле слышно прошептала: «Пусть будет проклята война», — пишет Яков в своем стихотворении-воспоминании.

Мария рассказывает, что в Каргаске семью Шевелевых уважали, они все много трудились.

— Почему сюда не вернулись? Не хотели, чтобы прошлым тыкали. Я сейчас и радио слушаю, и телевизор смотрю. Может, не всё понимаю так как надо, но ведь показало время, что тогда была сделана большая ошибка в отношении крестьян. Повысылали, уничтожили самых самостоятельных крестьян, кто умел работать на земле, хозяйствовать. А ведь и там, в ссылке, они доказали, что умеют работать в любых условиях, они поднимали этот край. Эта ошибка исковеркала многим людям жизни, — рассуждает Мария.

Внучка Екатерина рассказала, что у Марии остались трое детей: две дочери и сын, и шесть внуков. Историю бабушки они все знают.

— Я вообще не помню, чтобы в детстве кто-то рассказывал. Мне уже рассказали, когда я была в сознательном возрасте. Никто не жаловался, жили как жили. И я в школе узнала, что у моей бабушки такая судьба. Я потом у мамы спросила, было ли такое, — поделилась Екатерина.

Внучка Марии рассказала, что с бабушкой у нее связано воспоминание о русской избе с настоящей печкой.

— Я не могла залезть на эту печку. И там постоянно в домашних сумочках, сшитых, тряпочных всегда были сухари. Помню еще, у них всегда был хворост, посыпанный пудрой. Он был заготовлен и хранился в холодных местах. Она сама ткала дорожки. У меня до сих пор сохранились. Дорожки шили, прялка была, — вспоминает Екатерина.

Дома у Марии стоял огромный сундук с фотографиями. Сибирячка в Суздалке собирала ягоды.

— Когда была в ссылке, она как средняя дочь ходила в бор за ягодой. А один раз, говорит, прихожу, а мать сидит, плачет. Я думала тебя медведь заломал, тебя всё нет и нет. Она принесла полное лукошко ягод на всю семью. Маленькая, но сильная женщина у нас была, — пересказывает Екатерина.

Остров людоедов: как в Сибири произошла одна из страшнейших трагедий — скончались тысячи человек.

Первый оборотень. Как полицмейстер Ново-Николаевска победил преступность и занял ее место сам — он любил бордели и кабаки.

«Растолстела и перестала привлекать меня как женщина». Как разводились в советское время в Новосибирске.