Капучино в застенках: расстрельные списки, камеры врагов народа и кафе — репортаж из подвалов НКВД, которые превратили в музей

Томск давно стал самым очевидным выбором для поездки выходного дня. Свои репортажи оттуда разные журналисты НГС делают каждый год, всякий раз находя для себя что-то новое. Обозреватель НГС, отправившись в этот город посмотреть новый гастрохолл, заглянул в самый необычный местный музей. И с удивлением обнаружил, что он не только расширился, но и пользуется живым интересом публики.

Музей «Следственная тюрьма НКВД» расположен в самом центре, в старом здании напротив томской мэрии. Свою историю он ведет аж с 1989 года, но первые 30 лет своей жизни провел в границах единственного коридора в подвале, где каждая камера стала маленьким залом, посвященным отдельному эпизоду трагедии, произошедшей с народом СССР.

Я был здесь впервые в 2017 году, и музей тогда произвел гнетущее впечатление. И дело не только в самом содержании экспозиции, просто в самом музее почти не было посетителей. Возможно, так совпало, но общее впечатление было таковым, что случившееся 80 лет назад нужно только занимающимся музеем энтузиастам.

В начале марта я приехал в Томск посмотреть первый местный гастрохолл, который очень хвалили уже успевшие его увидеть новосибирские рестораторы. Отправился просто погулять, и, проходя мимо музея, честно говоря, вообще засомневался, работает ли он. Но прямо передо мной в его явно новые двери вошли несколько молодых людей. А из дверей вышли сотрудники полиции, которые отправились на смену коллегам, так же как и в Новосибирске, охранявшим расположенный рядом монумент памяти жертвам политических репрессий.

Оказалось, что музей не просто работает: в 2019-м он смог получить солидное для структуры такого рода федеральное финансирование, позволившее существенно расширить площади и экспозицию.

В своем нынешнем виде музей работает с 2022 года. Теперь здесь есть и просторный холл с гардеробом, и даже небольшое кафе с «мерчем» — брендированными майками, кружками и блокнотами.

Начинается экспозиция всё с того же коридора с бывшими камерами. Толстые двери, обитые железом, сейчас открыты, но их можно закрыть и заглянуть внутрь через глазок. Или почувствовать себя в заключении — в одной из камер (точнее, карцере) восстановлены немногочисленные детали тюремного интерьера: железная койка и две откидные шконки на цепях. Это даже странно: в один момент ты в шкуре арестованного, а через пять минут можешь заказать капучино в местной кофейне.

Внутри действительно много посетителей, и в абсолютном большинстве своем это молодые люди студенческого возраста. Часть пришли на экскурсию, но в основном это одиночки или небольшие компании. Юноши и девушки с интересом рассматривают выставленные документы и предметы быта, роются в картотеке с карточками репрессированных местных жителей.

Всего в базе музея имена порядка 25 тысяч жителей Томской области, которые были подвергнуты репрессиям по политическим мотивам. То есть были или осуждены по 58-й статье УК СССР («враг народа»), или высланы как «контрреволюционные элементы». Они не были ворами, убийцами или насильниками, против них не выдвигались обвинения по другим статьям.

Еще в музее можно увидеть то, как буднично работал этот механизм, перемалывавший человеческие жизни. Из Москвы в регионы спускали планы по количеству лиц, подлежащих репрессиям. Планы эти, разумеется, выполняли и перевыполняли, как это было в любой сфере советской жизни. Только речь шла не о «чугуне и стали на душу населения в стране».

Очень скоро многие сотрудники НКВД, которые так усердствовали в выявлении врагов народа, сами оказались в камерах и расстрельных списках. Из 17 человек, которые занимали в НКВД должности наркомов и заместителей наркома, шпионами и врагами народа оказались 11 (расстреляны), еще двое, Владимир Курский и Иван Масленников, покончили с собой, не дожидаясь ареста, а один умер в процессе следствия. Если уж страна была так сурова по отношению к руководству организации, которая призвана была ее защищать, то на что могли надеяться обычные граждане.

Но главное достоинство томского музея именно в том, что в нем посетители сталкиваются не просто с потоком фактов и статистических данных (хотя их тоже хватает), а могут увидеть за ними конкретных людей. Зачастую самых обычных: рабочих, учителей, крестьян — чьи жизни попадали в жернова репрессивной машины часто случайным образом. Статистически репрессии затронули «какие-то проценты» от общего количества населения. Но за этими процентами стоят тысячи и миллионы искалеченных судеб.

Кроме тех, кто был осужден сам, существовала еще целая категория граждан, пораженных в правах, — члены семей врагов народа. Воспоминаниям таких семей в музее посвящен целый большой стенд в одном из новых залов, открывшихся после реконструкции.

Здесь уже нет давящей атмосферы тюремного коридора. Перед нами просто воспоминания людей, которые смогли пережить это страшное время и даже находить меленькие радости в своей круто изменившейся, но продолжающейся жизни.

Отдельную маленькую комнатку в музее отвели для совсем уже обычной советской жизни. С портретом Хемингуэя, катушечным магнитофоном, радиоприемником, по которому можно было поймать «вражеские голоса». Там, в глубине этой жизни, хранилась память о случившемся в виде старых журналов с не переиздававшимися позже текстами, перепечатками книг, в СССР не выходивших вовсе, записями песен Галича и Высоцкого, которые теперь там звучат просто как часть ушедшей эпохи.

Сейчас всё чаще приходится сталкиваться с желанием забыть о событиях Большого террора, «концентрироваться на позитиве». Сделать это несложно, но любое общество, отказавшись от осмысления прошлого, обречено «остаться на второй год».

В истории любой крупной страны есть периоды, которые не делают ей чести. Вопрос лишь в том, как к ним относятся граждане страны потом.

И то, что люди, которым сегодня по 20 лет, приходят в музей сами, дает надежду. В конце концов, любой «режим» создается коллективными усилиями отдельных людей. За каждым несправедливым приговором стоят конкретные люди, которые писали доносы, выбивали нужные показания, подписывали расстрельные списки. И шли потом заниматься своими будничными хозяйственными делами. Хотя у каждого была возможность если не сопротивляться, то хотя бы не стараться «быть первым учеником».

Я намеренно не пытался пересказывать материалы экспозиции «Следственной тюрьмы». Этот уникальный музей сам по себе стоит того, чтобы лишний раз добраться до Томска и лично прикоснуться к этой части истории Сибири. Музеев таких в принципе в России не так много, а такой, как в Томске, находящийся прямо в подвале следственной тюрьмы, и вовсе один.

С современной историей Новосибирска, кстати, музей имеет и вовсе неожиданную связь. Исполнительным директором Фонда памяти, который принимает важную роль в работе музея, является Артем Готлиб — сын известного в 1990-е и 2000-е новосибирского журналиста Марка Готлиба и отец шоумена и музыкального блогера Славы Марлоу.

О том, чем заняться в Томске, кроме посещения музеев, читайте в прошлогоднем обзоре Елизаветы Шаталовой.