Полная история самого тихого маньяка

Зима 2007–2008 годов в Самаре запомнилась не только лютыми морозами. В Куйбышевском и Самарском районах поселился тихий, безмолвный ужас. Один за другим исчезали мужчины. Исчезали по дороге с работы, от гаража, после скромной выпивки в баре. Их не находили месяцами. Родственники писали заявления, оперативники проверяли версии, но улицы продолжали засасывать людей без следа. Леденящий страх стал частью повседневности: «Не задерживайся, смотри, как бы не попался этому…». «Этому» местные уже дали прозвище — Кряжский маньяк. Развязка наступила в феврале 2008-го, и она оказалась страшнее любых слухов. Задержанный 34-летний Сергей Кузнецов оказался не классическим злодеем, а живой иллюстрацией к учебнику по социальной психиатрии. 63.RU вспоминает эту громкую историю прошлых лет. Пропавший пенсионер Орешкин Всё началось с рутинной проверки. В начале 2008 года оперативники, работавшие по пропавшему без вести в ноябре 2007-го пенсионеру Александру Орешкину, выяснили, что звонки с его сим-карты продолжаются. Абонентом оказалась Ольга Табачкова. Она нигде не работала и вела маргинальный образ жизни. На допросе Ольга дала путаные, но ценные показания. Как оказалось, телефон ей подарил сожитель, некий Сергей Кузнецов, с которым они жили втроем с еще одной девушкой, Марией Тареевой, в поселке Кирзавод в старом доме. «Он часто приносил домой разное барахло, — вспоминала позже Табачкова на следствии. — Мешки с одеждой, иногда в грязи, в пятнах… Ботинки, куртки, телефоны. Говорил, что находит. Но однажды, когда я спросила про кровь на рубашке, он просто пробурчал: „С людей снимал“. Больше я не лезла». Ключевой свидетельницей стала Мария Тареева. Именно она, знавшая Кузнецова чуть дольше, поведала следователям о второй его жизни — в поселке Купино Безенчукского района. Его жилище там она назвала не иначе как «бункером» или «складом». «Окна были забиты листами железа, внутри стоял такой запах… Он туда таскал всё, что приносил. Не пускал нас туда, говорил, что там его дела», — рассказывала Мария. Эти показания стали основанием для обыска. То, что увидели оперативники, входя в подъезд дома в Купино, не забывается. «Бункер» в Купино Ирина Макушина, соседка с первого этажа, до сих пор с содроганием рассказывала операм о той злосчастной квартире Кузнецова. «Мы с сестрой думали, что у него там трупы. Непрерывно, изо дня в день, из-под двери шел этот запах — сладкий, тяжелый, как в морге. Мы жаловались и в администрацию, и участковому. Говорили: „Посмотрите, что у него там!“ Но за несколько месяцев никто так и не пришел». При вскрытии двери зловоние ударило в лицо следователям. Трупов не было. Но картина была, возможно, еще более зловещей в своей бытовой абсурдности. «Это была не квартира, а свалка, — описывала позже Галина Шилина, делопроизводитель местной администрации, присутствовавшая при обыске как понятая. — Горы пустых бутылок, мешки с тряпьем, грязь по колено. И… баулы. Много больших баулов и мешков. Когда их начали вскрывать, мы остолбенели. Они были набиты до верха одеждой: куртки, брюки, обувь, шапки. Всё аккуратно сложено. Отдельно нашли целый рюкзак старых кнопочных телефонов, штук тридцать или сорок. А на диване — стопка паспортов. Я никогда такого не видела. Я спросила у следователя: „Да он что, коллекционер?“ Он мне ничего не ответил, только лицо было очень серьезное». Были также найдены и следы крови на некоторых вещах. Окна, забитые листами жести, действительно создавали эффект бункера, полного «трофеев». Зачем? Этот вопрос тогда задавали все. Коктейль с нейролептиком Следствие, сопоставив находки в «бункере» с базами пропавших без вести, быстро вышло на шесть конкретных эпизодов. Схема, реконструированная по показаниям самого Кузнецова и редких выживших, была проста и смертоносна. Михаил Демахин, водитель троллейбуса, следовавшего до совхоза «Волгарь», случайно стал ключевым свидетелем, который смог конкретно составить портрет убийцы. «Он часто ездил на моем троллейбусе. Высокий, худой, всегда в одной и той же меховой шапке и красном шарфе. И с огромной клетчатой сумкой, которую никогда не выпускал из рук. Однажды, это было уже ближе к концу зимы, я заметил на конечной, как он буквально тащит за собой из салона пьяного мужика. Тот упирался, мычал. Я крикнул: „Эй, что происходит?“ Кузнецов обернулся, у него был абсолютно пустой, стеклянный взгляд. Сказал: „Друг, помогаю добраться“. Я не поверил и вызвал милицию по рации. Приехали, забрали того пьяного. Кузнецов тогда молча ушел. Теперь понимаю, что, возможно, спас тому жизнь». Метод Кузнецова был прост и очень коварен. Он смешивал сильнодействующий нейролептик со снотворным эффектом в алкоголе. Жертва теряла волю и сознание в течение 20–30 минут. В то же время Кузнецов, физически крепкий, спокойно доводил или довозил мужчину до безлюдной лесополосы у «Волгаря». Там следовал финальный акт. Кузнецов либо душил, либо просто оставлял свою жертву на морозе в раздетом состоянии. Смерть наступала от общего переохлаждения или асфиксии. Добыча была нищенской: 500–3000 рублей, одежда (следователи даже оценили ее стоимость в обвинительном заключении: куртки от 400 до 10 000 рублей), простенькие телефоны. Единственный, кому повезло выжить, Игорь Петров, дал на суде четкие показания, которые легли в основу обвинения по статье «Причинение тяжкого вреда здоровью». «В сентябре 2007-го я стоял у бара на улице Водников. Был выпивший. Ко мне подошел незнакомец, попросил денег на бутылку пива. Дал ему сотню. Он ушел, а потом вернулся с той самой клетчатой сумкой. Достал открытую бутылку пива „Жигулевское“, сказал: „На, выпей, спасибо тебе“. Я выпил около половины. Последнее, что помню, — его лицо в свете фонаря. Потом провал. Очнулся уже в больнице, в реанимации. Мне сказали, что меня нашли поздно вечером в промзоне, в одних трусах, с температурой тела 28 градусов. На спине были ссадины, будто меня волокли по земле. Врачи сказали, что у меня была сильнейшая интоксикация неясным веществом и общее переохлаждение. Я чудом выжил». «Он лазил по помойкам» Социальный портрет Кузнецова, сложившийся из слов соседей, знакомых и представителей администрации, был полон противоречий. Надежда Доронина, специалист поселковой администрации Купино: «Он был как призрак. Ходил вечно в одном и том же поношенном пальто, часто копался на помойке, собирал бутылки. В магазине мог по пять минут пересчитывать мелочь, чтобы купить хлеб и банку тушенки. Создавалось впечатление полнейшей нищеты. И мы все этим впечатлением жили. Поэтому, когда после ареста выяснилось, что он владеет двумя квартирами здесь, в Купино, и еще пятью — в Самаре, у всех волосы встали дыбом. Зачем? Он одну сдавал, в другой хранил этот ужас, а жил, похоже, в третьей. Это было уму непостижимо». Ирина Макушина добавляет деталь, которую отмечали все, кто его когда-либо знал: «У него был жуткий взгляд. Пустой, как у рыбы. Он никогда не смотрел в глаза, а будто сквозь тебя. Мы, женщины в подъезде, его панически боялись. Я сестре говорила: „Лиза, не вступай с ним в разговор, отойди, он может убить“. Это было на уровне инстинкта. Не то чтобы он угрожал, нет. Но от него веяло такой холодной, нечеловеческой опасностью». Суд между Казанью, Москвой и диагнозом Судебный процесс, начавшийся в мае 2009 года, с самого начала ушел в юридическо-психиатрические дебри. Обвинение было железным: вещи жертв найдены у него дома, он дал признательные показания и даже указал места, где оставлял тела. Но уже в первые заседания поставили вопрос о вменяемости. Адвокат, которого наняла мать обвиняемого, настаивал на его неадекватности. Сам Кузнецов на суде вел себя отстраненно, на вопросы отвечал односложно, а иногда даже полной бессмыслицей. Его отправили на судебно-психиатрическую экспертизу в Казань. Заключение казанских экспертов ошеломило многих: вменяем, может осознавать свои действия и руководить ими. Казалось, от реального срока ему не уйти. Однако судья Михаил Медведев и государственный обвинитель Наталья Рагуля усомнились. Поведение подсудимого, его биография, в том числе учет в психоневрологическом диспансере с 14 лет после нападения на таксиста и сама абсурдная природа преступлений (зачем убивать ради вещей, которые не продаются?) говорили о другом. По ходатайству стороны обвинения Кузнецова направили на повторную, комиссионную экспертизу в ГНЦССП им. Сербского в Москву. Это был редкий случай, когда обвинение само настаивало на смягчающем вину обстоятельстве. Московские светила психиатрии не стали спешить. Они запросили время для стационарного наблюдения. Два года Кузнецов провел в специализированной клинике закрытого типа. Окончательный вердикт, поступивший в суд в 2011 году, был уже категоричен: шизофрения, параноидная форма. В момент совершения инкриминируемых деяний не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий. Сергей Кузнецов был признан невменяемым. Наталья Рагуля позже так поясняла позицию гособвинения: «Уголовный закон в таких случаях предусматривает не наказание, а меру медицинского характера. Наша задача, как обвинения, не просто добиться обвинительного приговора, а чтобы общественно опасное лицо было изолировано и не могло причинить новый вред. Диагноз центра Сербского — исчерпывающий. Кузнецов будет помещен в стационар с интенсивным наблюдением». 17 ноября 2011 года Самарский областной суд вынес историческое решение и признал Сергея Кузнецова виновным в совершении шести убийств, десятка грабежей и иных преступлений, но освободил от уголовной ответственности и направил маньяка на принудительное лечение. Тень прошлого Дело Кряжского маньяка давно сдано в архив Самарского областного суда. Папки с фотографиями «бункера», протоколами допросов и заключениями психиатров покоятся на полках. Для правовой системы история завершена: вина установлена, мера определена. Для семей шестерых погибших это незаживающая боль, в которой нет и не может быть точки. Но для тех, кто помнит тот леденящий страх, остается главный, мучительный и юридически корректный вопрос: где сейчас Сергей Кузнецов? По закону, состояние лица, находящегося на принудительном лечении, регулярно пересматривается судебно-психиатрической комиссией. Если эксперты придут к выводу, что в результате лечения произошли такие изменения, в силу которых лицо не представляет более общественной опасности, суд может вынести решение о прекращении применения этой меры. Пациента могут перевести в обычный психоневрологический диспансер под амбулаторное наблюдение или вовсе снять с учета. Но означает ли это, что Кряжский маньяк может быть свободен? Теоретически да. Эта история так и не получила финальной точки, и только комиссия психиатров раз в год задается вопросом: «Опасен ли он сейчас?»