«Какая тут любовь?»: в Новосибирске показали самую дерзкую пьесу Шекспира с обидным финалом — что не понравилось журналистке НГС

«Все уже было до нас. Но никогда прежде не было именно этого времени и именно этого театра», — говорит главный режиссер театра «Глобус» Сергей Захарин, объясняя свое обращение к Шекспиру. Этот тезис звучит как обещание: мол, мы не просто перескажем классику, мы услышим ее из сегодняшнего дня. 21 сентября на пресс-показе спектакля «Укрощение строптивой» (16+) зрители получили возможность проверить, сдержано ли слово. Правда, разрыв между заявленным «современным прочтением» и сценическим результатом оказался слишком велик, чтобы его можно было списать на условность. Корреспондент НГС Алёна Золотухина посмотрела пьесу — публикуем впечатления (и разочарования).

Уильям Шекспир — безусловный лидер среди драматургов по количеству постановок в мире. Воплощать его произведения в театре сегодня непросто. Берясь за дело, режиссеры возлагают на себя двойную ответственность: и перед великим автором, и перед зрителем. Нас разделяют века, но природа человеческих чувств остается неизменной: мы так же любим, ссоримся, миримся, ревнуем, учимся на ошибках и ищем точки соприкосновения. Разница лишь в том, что язык выражения этих чувств, желаний и убеждений эволюционирует. Именно поэтому современная постановка Шекспира — всегда риск и всегда мера профессиональной зрелости режиссера.

Пресс-релиз анонсировал «Укрощение строптивой» как разговор о взаимоотношениях мужчины и женщины, о масках, свободе, взаимопонимании и способности услышать другого. Режиссер и хореограф постановки Сергей Захарин подчеркивал: важно не повторять существующие трактовки, а услышать пьесу из сегодняшнего дня. Объясняя свое видение, он говорит, что мужчины и женщины сегодня — союзники.

«Конечно, есть какие-то недопонимания, да. Но все равно хочется, чтобы это был союз двух сердец, двух душ и тех внутренних детей, которые есть у каждого внутри. Хочется, чтобы они пробудились и соединились, держась за руку, ходили по лунному свету», — объяснил свою мысль режиссер.

Интонация честная и точная. Но результат вступил с ней в противоречие, что по итогу вызвало чувство обиды и разочарования. Впрочем, обо всем по порядку.

Начиналось все вполне достойно. Перед зрителями развернулась легкая и динамичная комедия положений. Мы наблюдали средневековый балаган в весьма лаконичных декорациях.

«За этнографией идите в музей», — коротко ответил художник Виктор Герасименко. Он отметил, что не стремился к достоверной иллюстрации. Его решение — два мира, брутальный и изысканный, хрустальный, соотнесенные как полюса, которые должны соединиться.

В комментарии к концепции сценографии он формулирует: «Сцена — пространство столкновения двух миров, которые одновременно существуют рядом и отталкиваются друг от друга. Это не статичные интерьеры, а подвижные, „живые“ среды, отражающие перепады настроений и эволюцию отношений главных героев. Их путь — не про то, чтобы сломать и подчинить, а про то, как в споре рождается близость».

Идея внятная, и в пространстве спектакля она действительно считывается: сценография лаконична, свет работает на объем, костюмы лишены музейной бутафории. Визуальное обрамление спектакля — на высоте.

Актеры — профессионалы театра «Глобус», и это несомненно. Екатерина Гуралевич (Катарина) и Никита Сарычев (Петруччо) существуют на сцене уверенно, их партнерство не вызывает вопросов с точки зрения ремесла. Педагоги по речи помогали сохранить стихотворную природу текста, удержать мысль и музыкальность строки.

Развернувшееся действо, как постановка формы — местами изящно, местами забавно, местами предсказуемо, но профессионально. Оно затягивает внутрь, закручивает в сюжете, а потом жестко бьет об пол. Финал — как пощечина, после которой смотришь в ступоре на сцену и понимаешь: современность здесь присутствует скорее в крое джинсов, чем в мысли.

Уже упомянутое выше чувство обиды и разочарования нарастало по мере чтения Катариной своего финального монолога. Если я правильно поняла пьесу, то идея Шекспира заключалась в столкновении двух сильных характеров, которые упрямились, не желали уступать, но в итоге их вечный спор через интеллектуальное равенство и взаимное признание силы друг друга перерос во взаимное уважение и любовь.

Здесь же этого не произошло, не увиделось, не считалось. Обещанная пьеса о любви обернулась историей о подавлении воли. Катарина и Петруччо не пришли к равному союзу — строптивая некогда девушка сломала себя под мужа и покорно отдалась ему без борьбы. Ощущение такое, будто выпало действие, которое объясняет природу зарождения реального чувства между Катариной и Петруччо.

Как мне кажется, знаменитая речь о покорности мужу допускает разные сценические решения: горькая ирония, вынужденный тактический ход ради выживания в патриархальном мире, обличительный манифест, где женщина лишь надевает маску смирения. Но для этого необходим соответствующий театральный язык: сарказм, дистанция между персонажем и актрисой, зрительское понимание, что перед нами игра. Но ничего этого не случилось. Голос актрисы был лишен «Я», лишен внутренней силы и свободы. Ее как будто просто стерли. Лично я в этот момент не увидела ни любви, ни равенства двух сильных характеров.

О каком современном прочтении Шекспира может идти речь, если финал перечеркивает все, что накопило последнее столетие борьбы за права и свободу женщин? В XXI веке приравнивать женщину к вещи и обыгрывать ситуацию, в которой Петруччо «откатаринил» свою невесту (это не шутка, это реально прозвучавшее слово в спектакле), — этически сомнительно и эстетически беспомощно. Какая тут любовь? Где она?

Оговорка: режиссер имеет полное право на любую трактовку — это аксиома театра. Он может прочитать «Укрощение строптивой» как историю о подавлении, как притчу о неизбежности патриархата, как трагедию о невозможности равного союза в мире, где женщина лишена голоса. Это его профессиональное и человеческое право.

И если бы режиссер предложил классическую интерпретацию, вопросов к автору было бы меньше: мы бы понимали, что смотрим пьесу другой эпохи и говорим о ней так, как о ней говорили бы в XVI веке. Но нам ведь пообещали показать спектакль сквозь призму современности, и где она? То, что в финале Катарина произносит слова о мужчине — владыке и господине без тени сопротивления или иронии, а он не падает к ее ногам — не современно, а тревожно.

Я предполагала, что под современным прочтением пьесы Шекспира подразумевается взгляд, позволяющий увидеть в старом тексте то, что резонирует с сегодняшним днем. Или то, что сегодняшний день помогает разглядеть в старом тексте, а не перенос действия в современные брутальные декорации и джинсы.

И здесь возникает главное противоречие: если режиссер выбирает трактовку, в которой женщина действительно сломана и покорна, он имеет на это право. Но тогда он не может одновременно утверждать, что говорит на языке современности. Потому что язык современности — это язык, на котором женщина не вещь, а человек. Это язык, на котором «укрощение» — проблема, а не решение.

Отдельно хочется сказать о Бьянке. В шекспировском тексте она — фигура принципиальная: внешне кроткая, но расчетливая и лицемерная, она умеет играть роль послушной дочери и манипулировать окружающими. В спектакле мы увидели лишь девушку, которая не знает, чего хочет. Ее хитрость, ее двуликость, ее способность быть «удобной» и при этом добиваться своего — все это исчезло.

А ведь именно Бьянка дает ключ к пониманию всей пьесы: если она может притворяться, значит, и покорность Катарины может быть притворством. Но нет. В результате характеры получились плоскими, лишенными глубины. Обидно, потому что актеры способны на большее, а текст Шекспира предоставляет для этого материал.

Произведения Шекспира — вне времени. Его пьесы живут не потому, что их «осовременивают», а потому, что они говорят о человеке: о страхе, власти, желании, одиночестве, нежности. В этом смысле «Укрощение строптивой» — пьеса о том, как два человека, каждый со своей броней и своей болью, пытаются — или не пытаются — услышать друг друга. Эта тема вне времени. Она не нуждается в актуализации или отсылке к сегодняшней повестке, она нуждается в честном театральном высказывании.

А феминизм… В нашей стране феминизм действительно воспринимается как явление старомодное — или, точнее, как явление «чужое», «западное», «несвоевременное». Это не оправдание, это констатация. Но именно поэтому театр, берущийся за «Укрощение строптивой», оказывается перед двойным вызовом: с одной стороны — текст, в котором патриархат не спрятан, а выставлен напоказ, с другой — зритель, для которого сама постановка вопроса о гендерном неравенстве может звучать неактуально. И если режиссер выбирает путь наименьшего сопротивления — просто показать «как было», не задавая вопросов, — он рискует не осовременить пьесу, а, напротив, законсервировать ее в том самом прошлом, от которого мы, казалось бы, ушли.

Шекспира ставить сложно, но даже в консервативной Англии давно понимают: необходимо идти в ногу со временем и не подавать пьесу как историю о мужском доминировании.

В 2024 году Шекспировский «Глобус» представил версию режиссера Джуда Кристиана, где комедийные маски, куклы и балаганная стихия не скрывали, а обнажали проблему. Критики писали, что постановка исследует комедию и жестокость пьесы. Это был Шекспир, заставляющий задуматься о том, почему мы вообще находим эту историю смешной.

Не хочется упрекать Сергея Захарина в дурных намерениях. Его замыслы и речи полны искреннего желания говорить о любви, о союзе, о двух сердцах. Возможно, его тонкая режиссерская работа не считалась с тем, как финал будет прочитан сегодняшним зрителем.

Возможно, замысел был в провокации, в намеренном столкновении с патриархальным текстом. Но беда в том, что эта провокация не считывается (или считывается не всеми). Остается ощущение, что талантливая команда вложила много сил в форму, но не решилась на столь же смелую работу со смыслом. А жаль. Шекспир это заслужил. И зритель тоже.

«Золотая маска» за вересковые страсти: в Новосибирске показали балетную версию романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».