«Мама спрашивала: „Ты нормальный вообще?“» Как портит жизнь критика родителей: 5 историй новосибирцев с комментарием психолога

«Ты куда так нарядился?», «Весь в отца — нелюдимый», «Забрось эту ерунду». Мимолетные замечания самых близких людей редко остаются просто словами. Под маской заботы или «лучших побуждений» родительская критика часто становится семечком, из которого годами растут комплексы. Задумываемся ли мы, что каждое такое слово о внешности, характере или увлечениях ребенка — это кирпичик в фундаменте его самооценки? Корреспондент НГС собрала истории тех, кто столкнулся с материнским шеймингом, и попросила комментарий у психолога — эксперт объяснила, какими могут быть последствия материнских замечаний.

«Лет с десяти я регулярно слышала от матери, что у меня не такие уши: сильно торчат, нужно прикрывать их волосами, даже шла речь об операции. Ноги тоже кривые, лицом не вышла — так скажем, на любителя. В подростковом возрасте это сильно било по самооценке, а я и так была сильно стеснительная и зажатая.

Отпускать меня начало только в студенчестве, когда я съехала от родителей. Самооценка начала повышаться, в частности за счет учебы: училась я на отлично. У меня в целом поменялось восприятие собственной внешности. По роду профессии я столкнулась с рисунком натуры, разбором типов фигур и прочего, у меня открылись глаза на мою далеко не плохую внешность. Я стала замечать на себе взгляды противоположного пола.

Я могу только догадываться, почему мама критиковала мою внешность. Так вышло, что в любимчиках у мамы был мой брат, я же была любимицей папы. Родственники тоже любили меня больше, так как я была спокойная и уравновешенная. Скорее всего, мамой двигала подсознательная ревность: ее замечания не были агрессивными, но постоянными.

Своим детям, сыну и дочерям, я всегда говорю, что они красивы. Это и правда так. Не бывает некрасивых, мы разные, у каждого есть своя красивая изюминка, это не недостаток, а, наоборот, преимущество».

«В подростковом возрасте я ходил в узких и порванных джинсах, и мне семья делала замечания, намекая, что мальчики должны носить нормальные штаны. Чаще я слышал это от старшего брата. Чуть позже я стал носить розовые и лавандовые оттенки, на что тоже была реакция из разряда: „А ты точно по девочкам?“ Я хотел покраситься в пепельный — родители не оценили. Мама спрашивала: „Ты нормальный вообще?“, а брат пел ту же песню.

Родительская критика не сформировала комплексов, потому что я упрямый и стою на своем, что бы мне ни говорили. Я вырос человеком, который может одеваться так, как хочет, и не обращать внимания на чужое мнение.

Почему родители меня критиковали? Я задумывался о причинах. Придерживаюсь мнения, что они росли в других условиях, они мыслят иначе и поступают так, как поступали с ними их родители. Поэтому всё нормально, я их не виню».

«У меня была самая лучшая бабушка, она очень сильно меня любила, в этом не было никаких сомнений. Но я как-то совсем не соответствовала ее стандартам красоты.

Однажды она, рассуждая про какую-то мою умную и красивую подружку, сказала, что мне, конечно, не так повезло с внешностью, так что придется особенно сильно стараться в учебе. Уверена, бабуля точно не хотела мне навредить, тогда вообще были другие подходы к воспитанию. Ну и налегать на учебу действительно оказалось полезно.

Для того чтобы поверить в то, что я не крокодил, мне пришлось дождаться популярности Анджелины Джоли. Внезапно мои от природы довольно крупные губы стали предметом зависти, а не насмешек. Глядя на свои детские фотки, я кажусь себе вполне милым ребенком, но, вероятно, у меня другие стандарты красоты».

«С десяти лет моим миром были комиксы и аниме. Я обожал эти вселенные, пытался рисовать своих героев, придумывал для них целые истории в тетрадях. Но для моей мамы, которая преподавала классическую живопись, это было не искусство, а личное оскорбление. „Аниме — уродство, рисуй как нормальные люди. Вот Репин, Шишкин — это искусство, а твои глазастики — никому не нужный бред“, — так говорила мне мама. Однажды она просто разорвала мой альбом.

Мама отдала меня в художественную школу, где мои „плохой вкус“ и „странный стиль“ мягко порицали педагоги. Я стал скрывать свои рисунки, а потом — сам интерес. Я похоронил это увлечение и бросил рисовать вообще. Казалось, мама была права: это и правда был никчемный бред.

А потом вмешался случай. Лет в двадцать друг затащил меня на комикс-конвент. Я остолбенел. Я увидел целый мир людей, которые говорили на моем языке, для которых это было не уродство. Это было как глоток воздуха после долгого удушья. Я вдохновился, углубился, стал изучать 3D-графику, анимацию.

Сейчас я работаю 3D-аниматором, создаю персонажей и веду блог об indie-комиксах, и у него даже есть своя аудитория. Мне было сложно снова взяться за рисунок: мамины слова периодически всплывали. Но ничего, я сумел это побороть, стал успешным специалистом. Правда, мама моими работами по-прежнему не интересуется».

«В шесть лет мы с мамой поехали на барахолку за зимними сапогами. Было холодно, конец осени или начало зимы. Она, женщина небольшого роста, решила посадить меня на высокий прилавок, чтобы примерить обувь, не знаю, зачем она решила это сделать. Подняла меня — а я уже тогда была высокой для своих лет — и произнесла: „Фу, какая ты тяжелая“. Почему-то эти слова врезались в мой слух. Я подумала: значит, я тяжелая, толстая, во мне поселилась мысль, что я какая-то „грузная“, „большеватая“.

На самом деле, глядя на детские фотографии, я понимаю: я не была полным ребенком. Меня никогда не дразнили в школе, с моим ростом (172 см) я всегда выглядела стройной. Но где-то глубоко внутри этот детский укор пустил корни. При этом у меня не было расстройств пищевого поведения, я не изнуряла себя диетами — я просто иногда ловлю себя на мысли, что я „жирненькая“, потому что у меня есть небольшой животик. Хотя умом прекрасно понимаю: я абсолютно нормальная и толстой, крупной я не выгляжу. Но всё равно мечтаю о плоском животе, хотя в целом принимаю свое тело.

Это особенно проявляется в выборе одежды: я ищу купальники и белье, которые не подчеркивают живот, но выгодно показывают грудь. Люблю платья и джинсы, которые не облегают слишком сильно, хотя иногда позволяю себе и обтягивающие вещи, если чувствую, что в целом выгляжу красиво.

Иногда я всё еще стесняюсь своего тела на пляже, но в близости с мужчиной — нет. Там я чувствую себя уверенно. Я хожу на тренировки, чтобы быть в тонусе, и в целом отношусь к себе бережно. Это часть меня — история про прилавок, про „тяжелую“ девочку и про женщину, которая до сих пор ищет баланс между тем, что видит в зеркале, и тем, что слышит внутри.

Что касается мамы… Мы много лет не общались, но на то были другие причины. Несколько лет назад я решила поговорить с ней. Сказала, что люблю ее, но мне важно, чтобы она учитывала мои чувства. Мы не обсуждали тот конкретный случай на рынке, но я научилась просить ее не давать непрошеных оценок, а она учится меня слышать. Сейчас я думаю, что ей просто было тяжело меня поднять — физически. Она сказала, не подумав, как это может отразиться на девочке шести лет. Такое может случиться с любым».

Психоаналитик и клинический психолог Юлия Деревяга объясняет: редко критика исходит со зла — чаще это смесь тревоги, беспомощности и проекции. Родитель, фиксируясь на «неидеальности» ребенка (внешность, поведение), часто бессознательно борется с собственными внутренними конфликтами: со своей неуверенностью, непрожитой молодостью, страхом осуждения обществом.

«Критикуя „тяжелого“ шестилетку, мать могла проецировать на дочь собственные непринятые телесные переживания или страх, что дочь повторит ее трудности. Это не любовь и не ненависть — это неотрегулированная родительская тревога, нашедшая выход в контроле над телом и образом ребенка. Это своеобразный способ сказать: „Я боюсь, что ты будешь страдать, как страдала. Боюсь я и пытаюсь тебя ‚исправить‘, чтобы обезопасить“», — прокомментировала психолог историю Анны.

История с бабушкой Светланы, по ее словам, — яркий пример того, как психика может использовать травму для «выздоровления». Замечание было болезненным, но оно, будучи сделанным в подростковом возрасте, когда личность уже более устойчива, и будучи сформулированным как стратегия («сосредоточься на учебе»), могло быть интроецировано, то есть усвоено как вызов.

«История Ровшана — прекрасный пример ресурсности и поддерживающей среды вне семьи. Его устойчивость говорит о том, что, вероятно, в раннем детстве у него сформировалось базовое доверие к миру и ощущение собственной ценности (возможно, благодаря другим значимым взрослым), — предположила Юлия Деревяга. — Его упрямство — это здоровая агрессия в защиту своих границ, которую семье не удалось сломить. То, что родственники озвучивали вслух сомнения в его ориентации, — классическая реакция на тревогу перед инаковостью, нарушающую их картину мира и той среды, в которой они существуют. Его сопротивление помогло сохранить целостность личности».

Специалист объяснила, что родительская критика, особенно в отношении фундаментальных вещей (тело, сущность), — это чаще всего неконтролируемое проявление собственных страхов и внутренних запретов родителя. Для ребенка она может стать либо ядом, формирующим хроническое чувство стыда и неполноценности, либо (реже) топливом для сверхкомпенсации.

«Разрушительный эффект зависит не от одного слова, а от эмоционального климата в семье: если любви и безусловного принятия меньше, чем оценки и условности, критика становится кирпичиком в стене между ребенком и чувством собственного достоинства. Взрослые из этих историй — живые свидетельства того, как детская психика ищет пути выживания: через болезненное принятие навязанного образа, через бегство в достижения или через здоровый бунт за право быть собой», — заключила эксперт.

«Я проживаю худший момент»: как 18-летней сибирячке со второго раза удалось сбежать от родителей за границу и зачем.

«Еще подростком сказала, что младшие не будут жить в этом аду»: студентка в 19 лет взяла под опеку троих братьев и сестру.

Всех назвали на одну и ту же букву: как живет семья, в которой шестеро детей.