«Каждый день во взгляде: „Спаси“». Сибирская журналистка ушла в ветеринары, чтобы стать счастливой — история

Ветеринарный врач Юлия Жемер о кошках и собаках, их болезнях и переживаниях, кажется, знает все и даже больше. Больше, чем их владельцы, точно. Еще она особенный ньюсмейкер: по ее историям о животных и советам по уходу за ними можно книгу писать. Юлия — бывший журналист, лет десять назад резко сменила деятельность, теперь она одна из самых крутых в Сибири диагностов по заболеваниям домашних животных. Работает в клинике «Центровет» терапевтом, урологом-нефрологом и эндокринологом. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Маша Ленц сходили к ней в гости.

— Это наш стационар — тут котики лечатся, как в больничке. У всех индивидуальные боксы, — ведет нас по ветеринарной клинике Юлия Жемер. — Это Муся. У нее эпилепсия. Она смотрит на меня, и каждый день во взгляде: «Спаси меня». Очень боится и хочет домой. Купируем ей приступы. У нас уже второй день нет приступов, да? — говорит Юлия, обращаясь к Мусе.

Кошка в боксе смотрит пристально, кажется, боясь шелохнуться. Как напуганный ребенок. В соседних боксах мяукают остальные — те требуют внимания и свободы.

— Вот мой Персик, ему 15 лет. Его госпитализировали вчера с обострением, — рассказывает Юлия у следующего бокса. — Заболеваний много у него, но в основном кишечник и почки страдают.

— Почему «мой»?

— Он у меня постоянный пациент — лечится периодически на протяжении последних лет пяти. Сейчас хозяйка жалуется, что он уже долго ничего не ест… Смотрите, как замурчал.

Юлия берет кота. У нее на руках он — сама преданность и любовь.

— Наша с ним история началась с обещания: «Этого кота я больше никогда не буду лечить!». Просто в первую же нашу встречу он порвал мне руку. А я категорически не приемлю немотивированную агрессию. Если она есть — у нее должны быть мотивы, тут проблем нет. Этот же тогда укусил меня в момент, когда мы уже его отпустили. Отомстил, в общем.

— Но ты не сдержала свое обещание.

— Да. Хозяйка потом, наверное, полгода приходила извинялась за него. Мы решили так: после того, как он меня укусил, я его не фиксирую, не делаю ему уколы и т. д. То есть никаких манипуляций. И он за пять лет выучил, что все врачи могут сделать ему больно, а я нет.

— Немного подстава, получается.

— Да, но, когда ты понимаешь, что это длительный пациент и работать с ним придется постоянно, то он точно должен знать: от тебя идет только добро.

— Да, это рационально.

— Четвероногие в клинике всегда чувствуют страх. Здесь много запахов страха других животных. Медикаменты, непонятные звуки. Сигналы тревоги от посторонних людей и от владельца. Крайне стрессовая ситуация. И тут врач должен выстроить доверительные отношения, чтобы на приеме можно было погладить, пощупать, везде посмотреть. При этом котик был бы расслаблен и сам шел на контакт. Это идеальный расклад.

— В этом году будет шесть лет, как в профессии. До этого 10 лет работала журналистом. А, да, еще пять лет училась на врача-ветеринара.

— Не самый очевидный переход.

— Ветврачом мечтала быть всю жизнь. Вот сразу, как только вообще узнала, что такая профессия существует.

— Что-то должно было подтолкнуть.

— Мы жили на Дальнем Востоке. Мне тогда было четыре года, я впервые в жизни взяла щенка на руки у папы на работе. Понюхала его. И все. Я поняла, что это самое лучшее животное на свете, и я хочу только ими заниматься. Думала, буду кинологом, потому что у папы были три книги по кинологии. Про ветврачей я тогда еще не знала. У нас собаки долго не было, папа заводил щенков, они умирали, и это было очень больно. И в какой-то момент я узнала, что есть такая профессия — ветеринарный врач.

— В младших классах у нас умер от чумки щенок, мы не смогли его вылечить. И я помню, что у меня было внутреннее потрясение. Когда ты понимаешь, что ты очень сильно любишь животных, и они умирают по какой-то непонятной причине, и никто не может помочь. Я тогда думала, что вырасту и стану самым лучшим врачом: всех спасу, всех полечу, и никогда больше у меня никто не умрет. Никогда больше не окажусь в такой ситуации.

— Но пошла всё-таки в другую профессию.

— Я тогда была слабохарактерной, и мама смогла уговорить меня не идти на ветфак. В общем, закончила Дальневосточный филологический университет. Потом мы переехали из Приморья сюда. Работала корреспондентом в «Красноярском комсомольце», писала для «Вечернего Красноярска», потом были «Дела», «Деловой квартал». Писала про политику, про строительство.

— Хорошо получалось?

— Да. Но внутренний зуд, что это не мое, никогда не проходил. С каждым годом все больше ощущала себя не на своем месте. Я вышла замуж, детей у нас еще не было, животных тоже. И как-то раз проснулась ночью в кошмаре, что я не могу сдать ЕГЭ по биологии. А это всегда был мой самый любимый предмет. Проснулась и кинулась проходить тест на компьютере, думаю: «Помню я что-нибудь или нет?» Прошла на отлично. Я лежала ночью, не могла заснуть и окончательно поняла, что больше не хочу быть журналистом.

— Сначала думала: «Пойду хоть зоотехником, за козами и коровами ухаживать, только чтобы тексты не писать». И мы тогда завели собаку с мужем, купили лабрадора, который оказался настолько больным, что просто «мама не горюй».

— Судьба.

— Да, реально судьба. Денди было 3 месяца, он начал сильно хромать. Мы повезли его в клинику, и там сказали, что собака тяжело больна, его надо оперировать, в него надо вкладываться. Он будет инвалидом на всю жизнь. У него была тяжелая дисплазия (врожденная недоразвитость суставов. — Прим. ред.) тазобедренных суставов, локтевых суставов, то есть он не мог ходить практически. И мы начали его лечить. Оперировать. Создали в семье «фонд Денди», это когда 50% зарплаты ты сразу на собаку откладываешь.

— Он лежал на полу, у него болели лапы. Я ночью вообще не спала с ним, сидела, его обнимала и думала: «Неужели это нельзя вылечить? Неужели никто не сможет моей собаке помочь?» Он там два-три года как-то проходит на этих титановых скобах или еще на чем-то, и все. И тут меня просто осенило: «Я сама смогу». Нашла ветфак в аграрном университете, у них как раз был «День открытых дверей. Съездила и в тот же день сказала мужу, что увольняюсь и иду учиться. Пришлось перед экзаменами заново подучить русский, математику, биологию и химию. Поступила на платной основе.

— А жить на что?

— Сначала был фриланс, а со второго курса начала писать научные статьи, заявляться на конференции. Меня перевели на бюджет, большая стипендия плюс гранты. Закончила с красным дипломом.

— Какое ощущение было?

— Я была максимально счастлива: всё, это мое место, это то, чем я точно хочу заниматься. Ходить на практику в нашу клинику я стала со второго курса. Потом устроилась туда в терапию. Мне тогда было 35, и для меня был приемлем только короткий старт, сразу с головой в работу. Оказалось, что я очень хороший врач. Очень хороший диагност.

Юлия ведет нас по ветеринарной клинике. Показывает новый компьютерный томограф специально для животных. Лабораторию для анализов, в том числе цитологических.

— Нет, это даже не просто мечта. Я думаю, что создана для этой профессии. У меня точно есть дар, он мне дан, и я его реализую. То есть тут даже не моя заслуга, меня просто такой сделали. И я себя благодарю за то, что у меня хватило смелости услышать себя и поменять профессию, просто уйти в тот момент, когда надо было.

— Так, а что в итоге с твоим лабрадором?

— Его сейчас нет в живых, он прожил 8 лет. Хотя никто не давал ему даже четырех, потому что он всю жизнь жил на обезболивающих, у него «закончились» почки. Четыре года назад его не стало. Тяжело было. Потому что приходит осознание, что ты всех не спасешь и есть болезни, которые нельзя победить. И это большая проблема нашей профессии, потому что я сюда летела на розовых крыльях: «Я теперь всё решу, всех спасу, ни один врач мне больше не скажет, что случай безнадежный». Реальность всегда другая.

— В ветеринары нужно идти не только потому что ты хочешь животным помогать. Ты должен очень сильно любить людей.

— Есть такое расхожее выражение: «Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки».

— Любой человек, который пришел в клинику с животным, уже заслуживает уважения и сопереживания от врача. Неважно, в каком состоянии животное, сколько болеет, как за ним ухаживают и что он ест. Человек пришел за помощью и этого достаточно. Врач просто не имеет права как-то оценивать, как животное содержалось, как оно болеет, занимались им или нет.

— Почему?

— Если ты не будешь сразу с уважением относиться к человеку, вряд ли ты с ним договоришься. Отношения владельца и врача — это отношения двух людей, в которых завязан еще третий. Он не имеет права своего голоса, а зависит только от владельца. Как будто заложник. И, условно говоря, если хочешь спасти животное — веди переговоры с тем, кто его удерживает в «заложниках». Если ты не договоришься, не объяснишь, не уговоришь его — владелец может просто бросить его.

— Чаще же сами владельцы виноваты в болезнях животных.

— Говорить «все сами виноваты» очень удобно. Типа, я не виноват, что не смог вылечить, потому что владельцы что-то там не сделали. А на самом деле здесь никто не виноват. Люди сразу достойны самого лучшего обращения, твоего самого мягкого сердца. И найти в себе эту опору, наверное, самое важное, что со мной произошло. Это не дает мне выгореть.

— Есть безнадежные случаи, стоит ли в таких что-то делать?

— У меня был такой случай. Ко мне обратился за помощью красноярский бизнесмен — у его ретривера Чарли нашли злокачественную опухоль. Собаке было очень плохо. Врачи давали ей полгода. Мы много раз делали переливания крови. Потом стало понятно, что все — финал. Нужна эвтаназия. В последний день я переливала ему кровь от своего Денди — чтобы Чарли мог нормально провести время дома и попрощаться с семьей.

— Как отреагировал бизнесмен?

— Он спросил: «Вы правда переливали от своей собаки?». Я ответила, что буду спасать любое животное даже ради одного дня, если он будет без боли, в семье и наполнен радостью. Для многих владельцев даже один такой день очень важен. После этой истории мы с владельцем остались в теплых приятельских отношениях. Это была очень светлая история дружбы через собаку.

— А ты всё-таки берешься за лечение, когда уже определенно знаешь, что шансов у пациента нет?

— Сразу скажу: никто никогда не знает, выживет или нет пациент. У меня много было случаев, когда «тяжелое» животное привозили. С открытой раной, практически безжизненное. Думаешь: «Ну вот „замечательно“, смена с трупа начинается». Приступаешь к лечению. А через три часа он в клетке сидит, на тебя смотрит и ест. Так, значит, поборемся. И обратная ситуация. Вроде всё идет нормально, а животное через пару дней умирает, и ты в полной прострации: «Что это? Как? Что упустил? Где не доглядел?».

— Если ты не можешь спасти и вылечить, то твоя главная задача — максимально подарить пациенту время и качество жизни. А еще дать владельцам сочувствие и помощь. Потому что животное уйдет, оно мучиться не будет — всё. Осиротевшим остается хозяин. Это горе, потеря привязанности, как к ребенку, потому что животных мы любим, как детей. На самом деле, там, в окончании жизни животного, есть очень много любви. Если владелец может отпустить. И можно эту историю закончить мягко.

— Какие самые сложные случаи запомнила?

— Первый мой случай. Я же пришла «голодная»: хотела самые тяжелые случаи, ничего не боялась, с уверенностью, что мне всё по плечу. Ну, этот заряд у меня и сейчас есть, просто немного поприземленней.

— Это классно, конечно.

— Так вот, пришла ко мне пара с красивым 13-летним сибирским котом. У того хроническая почечная недостаточность. А я как раз хотела такими случаями заниматься. В общем, мы его прокапали, ему стало лучше. Но через несколько дней у него калий падает, и он начинает умирать. И это была такая боль — я не могла здесь вообще находиться. Владельцы согласились сделать ему эвтаназию. И когда они ушли, я просто села здесь реветь, пришел хирург, онколог наш Саша Кудрявцев, говорит: «Это твой первый пациент? Через это все проходят. Надо думать о тех, кто у тебя остался живой. Кому ты еще можешь помочь».

— Помогло?

— Когда я проплакалась над этим котом, то решила: «Всё, пойду сейчас учиться на нефролога». У меня это нормальная реакция: сначала я просто разрушаюсь, потом мне надо стать самой лучшей. Выучилась на нефролога, эндокринолога. Потом пришлось работать с очень сложными инфекциями, которые вообще никто не лечил, — повысила квалификацию на курсах инфекционистов.

— У тебя было такое, что хозяин говорил: «У меня больше нет денег», и ты…

— Да-да, я лечила бесплатно. У нас были такие коты. Ты идешь, договариваешься с директором клиники, свои препараты применяешь — у нас все понимают это. И ты лечишь, получаешь просто колоссальный опыт на этом животном, что оно вылечилось и живет до сих пор.

— Но это считается неправильным.

— В целом, да. Но черта такая, что ты не можешь этого хвоста отпустить просто так. Опять же всегда понимаешь этих людей: их ожидания, сколько они уже заплатили, и что они до последнего надеются. Заходишь в подобную историю, хотя это не очень профессионально. Само собой, что ты не можешь за свои деньги лечить животных. Но иногда такие ситуации позволяют тебе понять, что это за болезнь, как лечить.

— А еще лечение очень дорого.

— Да. И, например, в Москве или в Питере, никакие клиники так не позволят врачу себя вести. Например, по полгода лечить животное без полной оплаты. Это может обходиться, грубо говоря, около миллиона рублей. А у нас много врачей, кто готов дать свой телефон, кто готов приезжать, укол поставить.

— А какая самая крутая благодарность была от владельцев?

— Наверное, дружба. Да, есть очень много благодарных владельцев, которые готовы подарки дарить, поздравлять и тому подобное. Но это не по мне. Тут какая-то уязвимость. Ценно, когда люди становятся твоими друзьями, приятелями.

— Самые странные пациенты и их владельцы…

— Однажды нам приносили на стерилизацию оцелота (дикая кошка, обитает в Центральной и Южной Америке. — Прим. ред.). Владелец сказал, что вообще-то покупал ориентала. Как дальше сложилась судьба дикого кота — не знаю.

— Приходила женщина, которая разговаривала за свою кошку. Прямо меняла голос и от лица животного рассказывала, что у нее болит и как все чувствует. Я ее спрашиваю: «Что вы сейчас делаете, зачем вы разговариваете за нее?». Она мне: «Нет, это Маруся, говорит». Ну ладно, Маруся так Маруся.

— Мы не осуждаем.

— Да, еще было, что прибежали перепуганные люди, дескать, оторвали клеща у кота, и теперь у него кровит. Осмотрела, офигеть: они оторвали сосок бедному коту. Ему так больно было! Или вот женщина принесла кошку с жалобой, что она сильно болеет, издает странные звуки. Осматриваю, дальше такой диалог:

— Где вы кошку взяли?

— На улице нашла. Это мое первое животное. Она залазит на меня и издает звуки, это что-то респираторное, наверное. Вот сейчас сами услышите.

Она садит ее на себя, гладит, а кошка начинает блаженно мурлыкать. «Вот тот самый звук», говорит мне…. Я потом очень долго объясняла, что такое мурчание…

 Но один из самых необычных случаев был, когда ко мне на прием принесли кота-аутиста, — продолжает Юлия Жемер. — Он ходил только по красным полоскам. Владелица с собой принесла красную ленту, и он с нее никуда. Если нет красного, он будет сидеть на месте круглые сутки и не сдвинется вообще, даже спать не ляжет. Такой у него аутоспектр оказался. Он еще никогда взгляд не фокусирует ни на чем.

— Где его взяли?

— На улице подобрали, а в приюте случайно выяснили, что он любит красный, спит и ходит только на нем. Ему было года четыре, а выглядел он, как маленький котенок. Женщина забрала его из приюта, потому что поняла: он такой никому не нужен, и никто им заниматься не будет. И у себя дома создала ему все условия…

— Какие мифы тебе постоянно приходится развенчивать постоянно?

— О, мое любимое: «Кошки едят траву, чтобы почиститься». Меня сразу дрожь начинает бить от этой фразы. Или вот «собачку выводим травки поесть». Типа, ее потом вырвет и всё будет классно. Что чистить они хотят? Мне кажется, я каждый день рассказываю на приемах: «Трава — это грубая клетчатка. Ее животные едят в дикой природе, чтобы вызвать рвоту, когда едят тушку целиком: когти, зубы, шерсть оседает на дне желудка в виде инородных предметов. Кошка или собака начинает чувствовать абдоминальную боль в желудке, ест траву, это у них врожденный рефлекс от диких предков. Трава попадает в пищевод, в желудок, травмирует слизистую желудка, вызывая рвоту.

— У тебя есть дома животные?

— У меня сейчас их трое. Семнадцатилетняя Цири, кошка, у которой беспрецедентное ветеринарное обслуживание. У меня иногда ощущение, что она подзадержалась уже в этом мире из-за меня. Она должна была уйти еще два года назад. Она до сих пор на меня с укором смотрит и говорит: «Ветеринар — горе в семье». Два года назад у меня здесь лежала в клинике, два месяца вообще не выходила, и мы не могли выяснить болезнь, вообще не понимали, что с ней.

— И в какой-то момент мы ей диагностировали иммуноопосредованное заболевание. Она с тех пор у меня лечится по этому протоколу, начала есть, хорошо себя чувствовать. Есть еще собака Молли — йорк, который попал ко мне в 8 лет. Его принесли к нам в клинику и отказались от нее, потому что владелица ложилась в хоспис, оставить было некому. Я посмотрела, и мне стало жалко: ощутила, какой у собаки был шок от происходящего. Забрала. И третий обитатель — котеночек сфинкса, это вообще лучшее изобретение человечества.

Вот здесь история о том, как Юлия с коллегами спасала от болезни «пластилинового кота» — «британца» с редчайшим заболеванием кожи. А тут кот не дал своему хозяину сделать предложение — съел обручальное кольцо, и о неожиданных находках в желудках домашних питомцев, которые стали причиной семейных разборок. И еще самые человечные истории из жизни красноярских четвероногих: как они спасли жизнь своим владельцам.

НГС рассказывал о сибирячке Галине Клебче, которая содержит приют с 250 собаками. Смотрите видео с ее историей.