«Выезжали на один труп, а получилось три»: честный рассказ сибирских криминалистов о работе

«Мы приехали, а он так и сидел в кресле, только кровь стекала на пол», — описывает один из самых памятных выездов на место преступления следователь-криминалист Дмитрий Бондарев.

Он и его коллега, старший следователь-криминалист Николай Паршаков, работают в органах много лет. В профессию шли целенаправленно, с юности была потребность в том, чтобы добиваться справедливости. О самом памятном выезде, сложностях профессии, периодах затишья и незакрытых гештальтах сотрудники следственного комитета рассказали корреспонденту NGS55.RU Тамаре Башаевой.

Каждый криминалист — следователь, но не каждый следователь — криминалист. Чтобы получить должность, нужно несколько лет поработать в органах, запастись практикой, прокачать навыки. Это и выезды на места преступлений, и допросы, и документы, и долгие дни, проходящие за изучением архивов.

«Следователи расследуют и направляют дела в суд, а мы сопровождаем эти уголовные дела. Если в деле есть что-то неочевидное, мы выезжаем на место с ними, берем криминалистическую технику, с помощью которой можно найти новые следы, зацепки. Помогаем в назначении экспертиз, следим, чтобы результаты были вовремя. Наша задача — сделать так, чтобы через два месяца дело ушло в суд», — рассказывает Дмитрий.

Профессия криминалиста помогает легче переносить тяготы жизни. Когда дежурство выпадает на Новый год, когда посылают в самый далекий район области, когда всю неделю домой удается вернуться только к полуночи, а потом еще работать в выходные, жалобы на усталость офисных работников с графиком 09:00–18:00 кажутся смешными.

«Организм максимально подготовлен, сформировалась легкость на подъем. Если надо, то надо. Плюс коммуникативность, мы очень много работаем с людьми, к каждому нужен свой подход. Иногда пообщаться с человеком на допросе по душам — это ключ к раскрытию дела. Это пригождается и в обычной жизни, за пределами работы», — добавляет Дмитрий.

Помимо текущих расследований, работники уделяют много времени преступлениям прошлых лет, и зачастую это приносит свои плоды. Ведь 20 или 30 лет назад не было той техники и научных возможностей, что есть сейчас. Преступника могут привлечь к ответственности по тяжким статьям спустя долгие годы, когда он и не ожидал возмездия.

Это не значит, что в прошлом следователи плохо старались и поэтому не смогли найти убийцу. На местах преступления всё изучается досконально, подмечается каждая мелочь, от которой может зависеть успех всего мероприятия. Собранные когда-то улики и вещдоки позволяют заниматься поиском убийц на протяжении долгих лет.

Самое сложное в профессии — не многозадачность, не плотный график, а отсутствие стабильности. Бьет и по психике. Следственный комитет не вызывают туда, где всё хорошо.

«Меньше через себя, наверное, пропускать надо. Достаточно сложно, когда ты в этом во всём варишься. До сих пор не могу привыкнуть выезжать на трупы детей, это самое неприятное в работе. Домой вечером прихожу и не могу перестроиться — тяжело. Особенно когда у самого есть дети», — говорит Дмитрий.

Многие сотрудники СК — семейные люди. Жены, дети, кошки, собаки. Дома относятся с пониманием и поддерживают, хотя зачастую супруги не связаны общей профессией. Жена Дмитрия — свадебный кондитер. Вечером рассказывает мужу про тортики, а он ей — про убийц.

«Высокого сезона» у преступлений нет, предсказать рабочий график практически невозможно. Вспоминая о наплывах работы, специалисты мыслят отрезками времени длиной в год-два. Бывает, что несколько месяцев проходят тихо и спокойно, тогда можно вернуться к архивным делам. Но в душе назревает тревога: «скоро что-то будет».

Когда Дмитрий работал в следственном отделе по Советскому округу, привык к тому, что каждый месяц что-то «выстреливает»: убийство, изнасилование или что-то еще. И вдруг — с января по май затишье.

«Мы сидели на совещании, и я прям чувствовал: скоро. И на майских праздниках — три убийства, одно из них с отягчающими».

Николай Паршаков с Дмитрием солидарен: и в его работе наступали тихие времена, но важнее другое — становится меньше нераскрытых преступлений и реже случаются «горячие» периоды, когда убийства идут одно за другим.

«Если сравнить с каким-нибудь 2008 годом, там каждый день могло что-то происходить, в том числе и нераскрытое. Открываешь одно дело — 10 сентября 2008-го, а следующее, например, уже 16-го. Сейчас невозможно представить, чтобы за год было столько нераскрытых преступлений, сколько было тогда», — вспоминает Николай.

Запоминается не обязательно самое кровавое дело, хотя и их хватает. В основном это бытовые стычки, которые заканчиваются трагично. Но иногда дело принимает новый оборот, когда специалисты выехали на место.

«Вызов был: сказали, что на лестничной клетке зарезали человека. Преступник закрылся в квартире, у него было ружье. Приехала Росгвардия, всё оцепили. Мы прошли вдоль фасада под окнами, аккуратно поднялись и услышали выстрел. Вызвали СОБР, вскрыли дверь и обнаружили мертвого стрелка и еще застреленного. Так что выезжали на один труп, а получилось три. Это был мой самый долгий осмотр места происшествия, семь часов писал протокол. А самое кровавое дело было, когда женщина забила топором сожителя за то, что он обматерил ее сына от первого брака. Она была пьяна, разозлилась, подошла к нему сзади и сначала обухом, а потом острием. Мы приехали, а он так и сидел в кресле, только кровь стекала на пол», — описывает Дмитрий Бондарев.

Нет ни самых опасных, ни самых безопасных районов города. Времена меняются, гоп-стопом практически не занимаются, а самое страшное порой происходит в каком-нибудь элитном доме.

Так же ситуация с выходными и праздниками. Бывает, народ спокойно отмечает Новый год, майские, день города — и ни одного преступления, а бывает череда убийств. Так что криминал — дело случая, не застрахован никто и нигде. Хватает и тех, кто попадает в поле зрения Следственного комитета по своей наивности и глупости, но от факта не убежишь.

«Парень отличник, первые места на олимпиадах, у мамы хороший бизнес, прекрасная семья. Попался на закладке, хотел покурить с пацанами. Задержали, он перепугался. А это уже уголовная ответственность: поднял наркотики — автоматически начал хранить. На первый раз отделался легко», — говорит Дмитрий Бондарев.

Развитие технологий, с одной стороны, помогает расследованию: на каждом углу видеокамеры, по которым легче отследить подозреваемого; с другой — прибавились преступления, совершенные через интернет.

Плюсы цифровизации все-таки перевешивают. Раньше были биологические экспертизы, по которым выясняли: пятно на месте преступления — это кровь или просто кетчуп? Дополнительно узнавали группу крови. Сейчас составляется ДНК-профиль. Геном уникален, как и отпечатки пальцев.

Но и без научных новшеств преступников порой ловят старым «дедовским» способом — по пальчикам.

«Был один такой — после двойного убийства уехал из Омска, сменил имя и фамилию и жил себе. У нас были только отпечатки. Арестовали его за какое-то другое преступление небольшой тяжести, можно сказать по случайности. И выяснили по пальцам причастность к особо тяжкому убийству. Двадцать лет прошло», — вспоминает Николай Паршаков.

Глубокое удовлетворение испытывают криминалисты, когда удается раскрыть давнее дело и человек, избегавший наказания много лет, все-таки его получает.

Вопрос о жестокости мира возникает нечасто. В основном когда дело касается детей — такие преступления воспринимаются как личное, потому что страдает беззащитный.

«Детей жалко, да. А в остальном… не знаю, нет сочувствия, когда один алкаш убил другого; он поедет в тюрьму, таков закон», — считает Дмитрий.

Будни следователя-криминалиста далеки от того, что показывают в кино и пишут в детективных романах. Там что ни день — то новое запутанное дело, мистика, лихие повороты сюжета. В начале карьеры Дмитрий вдохновился такими произведениями и всё ждал, что произойдет что-нибудь очень интересное. Но потом понял: если что-то подобное действительно случится — ни сна, ни отдыха не будет, а место преступления станет вторым домом, пока дело не будет раскрыто. Но кое-какие ожидания от работы остаются.

«Например, я никогда не выезжал на расчлененные трупы. Это мой незакрытый гештальт. Это не значит, что я хочу, чтобы кого-то расчленили, но для собственного опыта хотелось бы съездить, поработать. Там свои особенности».