«Дойти до дна», чтобы подняться. Стас Пьеха — о скандалах с рехабами, личных падениях и методе «жесткой любви»

Собственный срыв после 12 лет трезвости, методы «жесткой любви» и принципы выбора реабилитационного центра — в откровенном интервью «Фонтанке» певец Стас Пьеха рассказывает, как на самом деле должна работать помощь зависимым. А еще объясняет, почему он самый спокойный судья «Суперстар», защищает недооцененные легенды вроде «Поющих гитар» и раскрывает свое желание на Новый год.

— Стас, недавно был громкий скандал с реабилитационными центрами из-за обвинений в жестоком обращении с пациентами. Как вы считаете, где грань между допустимыми жесткими методами и недопустимым насилием?

— Я считаю, что недопустимо издеваться над пациентами вообще. У нас в медицине вся наркология построена на добровольном желании пациента сначала выздоравливать, а потом подключается система «12 шагов» и другие методы. Но обязательно это должно быть с большим количеством лицензий, проверенных врачей. Про врачей можно прочитать в открытом доступе: их достижения, регалии. Центр должен быть открыт для всех. То есть вы можете прийти, посмотреть палаты, посмотреть, какими медикаментами лечат. Условно говоря, если вам говорят: «Мы вас туда не пустим, потому что там закрытая зона» — вы уже можете не доверять этому центру.

— На что еще обращать внимание родственникам, которые выбирают клинику?

— Обязательно надо читать отзывы. Так или иначе, 80% плохих отзывов — они правдивые, 20% — возможно, от конкурентов. Надо спрашивать у людей, которые либо лечили кого-то, либо сами лежали. Убедиться, что там нет насилия, каких-то насильственных религиозных форм и кустарных методов. Что там есть психиатры, наркологи, клинические психологи, а не просто ребята, которые сами недавно «выздоровели». Только убедившись во всех этих факторах, можно класть человека в этот центр. Но, к сожалению, в нашей сфере спекулируют на чувствах: умирает сын, муж — родственники готовы поверить в любые сказки, чтобы человек поскорее выздоровел. На этом можно попасться.

— Часто в скандальных историях фигурирует, что у пациентов забирали телефоны. А в вашем центре пациенты имеют доступ к телефону?

— Они добровольно находятся без телефона. Потому что телефон — это выход в мир. Это возможность связаться с тем, кто привезет тебе вещества. Когда я лежал почти 12 лет назад, я отдал телефон и был счастлив, что у меня его нет. Я понимал, что, пока у меня его нет, я в безопасности. Так же и все пациенты. Конечно, есть «бунтари», особенно те, кто употреблял современные дизайнерские наркотики. У них дольше идет «разморозка», они требуют телефон. Но понятно, что в них говорит не человек, а тяга. А в телефоне — возможность выйти в даркнет, написать дилеру или расшатать близких манипуляциями: «Привезите мне хоть что-нибудь». Поэтому телефон — это прямой выход в употребление.

— Как вы считаете, нужны ли государственные реабилитационные центры?

— Я считаю, что государство должно как минимум очень строго проверять реабилитации на тему лицензий врачей, методов и так далее. То есть никакого насилия, никаких кустарных методов и никаких людей без врачебного образования. Безусловно, есть консультанты по зависимости, но, помимо них, должен быть полный штат: наркологи, психиатры, психологи.

— А как поступать с особо буйными пациентами?

— Для особо буйных существует двух-трехдневная программа в одиночной палате. Иногда со связками, если человек хочет нанести вред себе или другим — такое тоже бывает. Обычно через 2–3 дня такой терапии человек выходит и понимает, что назад туда не хочет. Особенно в состоянии детоксикации психоз меняется каждый день. Человек в течение 7–10 дней может из совершенно неадекватного превратиться в спокойного, вернуть себе нормальное восприятие жизни. А потом он переходит уже в реабилитацию, где заново учится чувствовать, понимать, что с ним произошло.

— Есть мнение, что только около 10% пациентов не возвращаются к зависимости после рехаба. У вас какие показатели?

— Я сейчас статистику по всем центрам не скажу. У нашего центра одна из лучших статистик: несколько тысяч людей за годы работы находятся в длительной ремиссии — 6–7 лет. Для реабилитаций это отличный показатель. Но в целом я помню, что 10 лет назад была цифра: только 5% зависимых остаются чистыми в течение 5 лет. Сейчас, возможно, ситуация немного лучше. Но наркотики становятся сложнее — синтетическими. Очень часто люди срываются. Главное — возвращаться назад в реабилитацию, пробовать снова. Однажды этот процесс очарует, потому что выздоровление — это процесс, дающий надежду. А надежда — лучшее, что можно дать зависимому человеку.

— Сколько попыток реабилитации потребовалось лично вам, чтобы прийти к длительной ремиссии?

— Меньше десяти. Но около того. Я заезжал-уезжал, заезжал-уезжал. При этом у меня была ремиссия в 12 лет, потом я сорвался на год. А потом уже как-то вышел [на стабильный путь].

— Что стало причиной срыва после 12 лет?

— Нет, это не друг и не стресс. Я просто не знал тогда, что наркомания — это хроническое, прогрессирующее, неизлечимое заболевание. По тяжести оно сравнимо с онкологией. И если ты не выздоравливаешь постоянно — не проводишь психологическую гигиену, не посещаешь амбулаторные группы, анонимные сообщества, не следишь за своим состоянием, — ты думаешь: «Всё, я не употребляю, значит, здоров». А болезнь тем временем делает свое дело: она показывает тебе жизнь в негативных тонах. Тебе кажется, что всё плохо, жизнь плохая, работа плохая, личной жизни нет, и ты идешь употреблять, потому что невыносимо так жить. Потом понимаешь, что эти «линзы» нужно постоянно «промывать».

— А сейчас жизнь в каком цвете?

— В таком (показывает на картину, где множество красок). И в розовом, и в черном, и красном.

— А если человек сам не хочет лечиться, можно ли ему как-то помочь?

— Да, существуют методы «жесткой любви». Любовь не всегда предполагает поддержку, особенно если она идет во вред. Пока человек не поймет, что от него все отвернулись, не дойдет до своего «дна», не захочет сам искренне выздоравливать, мы не сможем его лечить. Нужна интервенция: родственники и врач договариваются с больным об определенных условиях, выходят из созависимых отношений и дают ему возможность «дойти до дна». Говорят: «Если будешь лечиться — поддержим. Нет — мы выходим из игры». Когда нет актеров, спектакль заканчивается. И тогда появляется «дар отчаяния» — возможность прийти и сказать: «Я больше не могу, я хочу попробовать по-другому».

— Меняя тему. Вы на шоу «Суперстар» выглядите самым взвешенным и спокойным членом жюри. Как удается сдерживаться, особенно когда звучат колкие замечания от ваших коллег с другого края стола?

— Я пытаюсь помнить, что, во-первых, я на работе. Во-вторых, это шоу, а не реальная жизнь. Оно глобально ни на что не влияет. Эти артисты уже состоялись однажды. Сейчас они проживают вторую эру, возможно… Я стараюсь помнить, что это всего лишь «Суперстар», это не «Встать, суд идет!» Мы здесь просто веселимся. Моя задача — что-то сказать и оценить, меня наделили такими полномочиями. Но у меня нет задачи с кем-то ругаться. Бывает, что-то перекинемся с коллегами в порядке шутки, но я стараюсь не агрессировать. Масштаб не тот. Я очень люблю нашу команду, но это просто не тот формат.

— Про кого из участников шоу вы могли бы сказать: «Вот он — гений, прекрасный артист, но, к сожалению, сегодня не в тренде»?

— Для меня это группа «Поющие гитары». Это культурный музыкальный код, который ты слушаешь как The Beatles. Там всё настолько ладно и идеально по форме, что это попадает в тебя. А то, что они не популярны… Они появились больше 60 лет назад и всё еще работают — это уже великое достижение. Я бы хотел, чтобы больше людей слушали такую музыку, потому что она обогащает. Это не музыка из чартов, которая нас упрощает максимально.

— А «Поющие гитары» — это же и Ирина Понаровская.

— Это Ирина Понаровская, да.

— Вы знаете, пару лет назад был тренд с ее исполнением песни «Неприметная красота» в «Поющих гитарах». На этот отрывок сняли более 10 тысяч видео. В основном люди показывали свои недостатки и «напевали», что «красота лишь внешне приятна» и что «не могут все на свете быть красивыми, но счастье почему-то нужно всем».

— Не знал про этот тренд. Я в «ТикТоке» совсем недавно более-менее появился.

— Кого бы еще из артистов отметили?

— Есть такие прекрасные певцы, как Сергей Челобанов, с особым шармом, с мужской харизмой.

Даже на удивление группа «Вирус». Казалось бы, «три аккорда, три прихлопа». Но это потрясающие музыканты, которые могут всё в любом жанре, в любой тесситуре и диапазоне. Я рад, что открыл их для себя заново.

— Какая у вас цель на 2026 год?

— В этом году мы с командой выпустили рекордное количество песен за все 22 года моей сольной карьеры — семь или восемь. Для меня это очень много. В следующем хотелось бы штук десять, и также в разных жанрах. Мне кажется, мы пришли к тому моменту, чтобы совершить come back, чтобы какой-то трек наконец «выстрелил» по-настоящему.

— Тогда вам точно надо в «ТикТок»!

— У меня там лучше всего залетают именно концертные видео. Так что цель — взлететь.

— Это будет желанием на Новый год?

— Нет, ну и счастья хочется побольше. И радости. Личную жизнь.

— Пусть всё сбудется!

— Спасибо.