«Не думал, что это потянет на кино». Вадим Махоров — о медведях в чукотских домах, Северном полюсе и руферской «прививке»

Имя Вадима Махорова сегодня известно не только в его родном Новосибирске, но и во всём мире. Фотограф объездил около 60 стран, выставлялся в галереях в России, Европе и США, американские блогеры судят о Новосибирске по его роликам, а уникальные кадры с чукотскими белыми медведями попали в топ-100 фотографий 2025 года по версии Associated Press (AP News), CNN и TIME. В этом году Вадим Махоров выступил в качестве режиссёра документального кино, представив два фильма: «Полюс: мечта о Севере» и «Лёд и уголь». Последний 6 декабря он презентует на фестивале документального кино «Разумный кинематограф» в Москве. Редактор НГС Лиза Пичугина поговорила с Вадимом о съёмках, которые идут не по плану, экстремальном контенте и личном взгляде на искусство.

— Ты хотел однажды снять кино или просто кто-то тебе сказал: «А что ты кино не снимаешь»?

— В 2009 году, когда я стал фотографом и блогером, камера начала меня таскать везде. Блог развивался: из обычной фотографии — в видео, в том числе в аэросъёмку, в рилсы. Во-первых, мне самому хотелось чего-то нового, во-вторых, аудитория соцсетей на фотографии смотрит уже не с таким интересом, как на видео. И я подумал: почему бы мне не стать видеоблогером?

На тот момент у меня в голове не было чёткого формата. Я просто попадал в какую-то локацию, и на месте, даже без сценария, мы с оператором что-то придумывали. Я сначала называл это роликами, а мой оператор обижался и говорил: «Это не ролики, это фильмы!»

На Северный полюс на атомном ледоколе «50 лет Победы» вместе с «Клубом полярных путешествий» я хожу уже три года, следующий будет четвёртым. Там у меня была задача снимать фото и видео с дрона. За три года накопилось немало контента, а в один из рейсов я смог взять оператора, Сергея Копейкина. Мы договорились, что я ему помогу увидеть Северный полюс, а он поможет мне в создании фильма. Какой он будет, я не знал — что получится, то получится. Он согласился, а потом мы упали в монтаж на полгода. И вот фильм у нас есть. Я считаю, классный.

— Как он попал в кинотеатр?

— Когда-то я был в «Победе» на показе фильма о том, как ребята поехали на Камчатку кататься фрирайд с вертолётов. Фильм неплохой, был полный зал, все хлопали, и я тогда подумал: удивительно, что я посмотрел не игровое кино, с не большим бюджетом, при этом там был полный зал, и всем понравилось. Может, и мне так сделать? Я встретился с руководством «Победы», предложил им наш фильм. В итоге мы собрали три полных зала. Билеты на первый показ разобрали за два–три дня. С того момента я понял, что буду снимать документальное кино.

— Почему показы были ограниченными?

— В «Победе» мне предлагали запустить фильм в прокат, но изначально мы делали его для YouTube, и музыка — а она сильно влияет на восприятие — взята из стоков с лицензией для него. Получается, чтобы получить прокатное удостоверение, нужно было собрать кучу лицензий, которые стоили около 400 тысяч рублей на год — это только для России и Китая. Такие деньги мне было неоткуда взять. Поэтому я подумал, что покажу фильм на большом экране в Новосибирске и Москве, а потом выложу на YouTube.

— Фильм про Шпицберген снимали так же, как и про Северный полюс?

— Почти. Сейчас на Шпицберген попасть россиянам сложно: Норвегия не даёт визы, а это норвежская территория. Поэтому «Морская Практика» совместно с трестом «Арктикуголь» (головная российская организация на архипелаге Шпицберген, федеральная угледобывающая компания. — Прим. ред.) запустил этот круиз — первый за 27 лет. Меня позвали туда на бартерных условиях, я не собирался кино снимать. Думал, снимем видеоблог о путешествии на 20–30 минут — что будет, то будет.

Я оператору, Даниилу Скопинцеву, сказал: бери самый длинный телевик, будем снимать белых медведей. Он взял его в аренду за свои деньги, мы туда четыре дня шли и не увидели животных вообще (смеётся). Но мы большие везунчики: мы снимали людей на судне и нахватали такую фактуру, именно человеческих историй, что это вдохновило нас на нормальную киноработу. Хотя я до последнего не думал, что это потянет на кино.

— Но ты ведь предложил фильм «Победе».

— Честно говоря, у меня была идея показать этот фильм по двум причинам: чтобы собрать людей, которые следят за мной, и чтобы Даня тоже пришёл в кинотеатр, и все бы ему похлопали. Мне этот фильм казался слабее, потому что он менее эпичный. Но люди говорят, что он человечный, и я больше не думаю, что он не тянет на кино.

— В предыдущем фильме и вообще в контенте у тебя несколько отстранённый взгляд, ты наблюдатель. Тут тебе надо было взаимодействовать с героями, рассказывать истории. Как тебе этот переход дался?

— На самом деле, для меня взаимодействие с людьми не сложно. Когда мы поехали на Шпицберген, мы с людьми общались в первый раз и сразу на камеру, и у меня получилось разговорить всех. Там даже есть сцена, где мы спускаемся в самую северную в мире шахту в забой, — нас сопровождал человек, который вообще не хотел сниматься, но я смог с ним договориться, чтобы он из тени рассказал от лица шахтёров, что для них Шпицберген. И он согласился. Но мне, конечно, час–два пришлось за ним ходить и уговаривать.

— Фильмы ты представляешь лично, участвуешь в обсуждениях. Как люди реагируют, о чём спрашивают?

— Что такое Северный полюс, знают все. А когда ты среднестатистическому зрителю говоришь, что фильм про Шпицберген, многие даже не знают, где это. Но фильм про полюс был более объясняющий, а в фильме про Шпицберген, наоборот, многое не объяснено.

— Это получилось случайно?

— Даже если бы я захотел расширить фильм и больше контекста внести, у меня бы не получилось — не хватило бы материала, у нас там было только три с половиной дня. Поэтому у людей, которые приходили на фильм о Северном полюсе, чаще были вопросы, сколько это стоит и про ледокол, а на фильме про Шпицберген были вопросы от тех, кто о нём никогда ничего не слышал: как там с медициной, как с детскими садами, зачем люди туда вообще едут.

— Тебя эти вопросы не мотивируют снять ещё один фильм про Шпицберген?

— Фильм про Шпицберген определённо ещё один нужен, но наоборот, вообще не про людей. Туда нужно приехать осенью и снять животных — зачем мы изначально и ехали, потому что Шпицберген в этом плане классный: там и киты, и медведи.

А что касается людей, то фильм, мне кажется, своей недосказанностью кого-то подстегнёт самому поизучать историю Шпицбергена. Если бы я, не знаю, закончил ВГИК, я бы приехал туда с багажом установок, по которым бы снимал. Но не факт, что вышло бы лучше.

— Аншлаг на показах в «Победе» стал для тебя неожиданностью?

— Да, я же изначально вообще не планировал быть режиссёром, участвовать в фестивалях документального кино.

— Но тебе важно было показать фильмы не через соцсети, а офлайн?

— Я считаю, что любое искусство должно быть офлайновым. Искусство онлайн, даже если ты его где-то на NFT-маркетах продаёшь за десятки тысяч долларов, — ничто, если не выходит офлайн. Это должно стать твоим опытом — физическим.

Мои фильмы, на мой взгляд, красиво, эпично сняты. Я начинал с фотографии, у меня много пейзажных съёмок, и я мечтал о выставках с большими отпечатками, потому что чем они больше, тем больше впечатляют. Когда ты смотришь фильм на большом экране, это будто огроменный «отпечаток». И просмотр фильма в кинотеатре отличается от просмотра дома. Дома вовлечённость совсем не та, а когда ты пришёл в кинотеатр, ты от начала до конца погружаешься в историю.

— Твои ожидания — не только от взаимодействия, общения со зрителями, но и от продажи билетов — оправдались?

— Я вообще думал, никто не придёт. Но я на этом ничего не заработал — это всё сейчас вообще не про заработок. Скорее, про нарабатывание имени.

— Но тебе хотелось бы однажды выпустить свой фильм в широкий прокат?

— Да, конечно. У меня был синдром самозванца — долго выстраивалось понимание, что вот, я теперь режиссёр, у меня два фильма про арктические территории. И что мне мешает снять северный цикл? В следующем году я договорился с туроператором Vasta Expeditions, с кем я ездил на Чукотку, что ещё раз поеду, на этот раз с оператором, и мы снимем фильм про Чукотку. И там посмотрим — может, появятся ещё какие-то возможности.

— Стриминги уже интересовались фильмами?

— Интересовались, по-моему, OKKO. Но только интересовались: я понимал, что ничего не будет, потому что, опять же, лицензии не те.

Ещё я думаю, что документальное кино — специфическое. Мне кажется, документальное кино сложнее продавать. И я не знаю, насколько могут быть успешны документальные фильмы на стримингах.

Но мы говорим так, будто самое важное в фильмах — деньги заработать. Для меня деньги вторичны, потому что я знаю, что, если делать что-то классное для себя и для всех, они придут в любом случае. Если проект изначально не коммерческий, я не думаю о том, как на нём заработать. В коммерции у тебя есть некий цензор, который тебе деньги платит и говорит, как ему надо. А тут, наоборот, я делаю, как хочу, — это мой способ общаться со зрителем. В этом для меня в принципе ценность творчества: я могу людям показать то, что мне самому интересно.

— Когда ты сам себе пишешь ТЗ, насколько ты себя ограничиваешь и в чём?

— Есть темы, которые могут поднимать дискуссии в обществе, острые темы. Я мог бы поднимать их в фильме про Шпицберген, но, может, я просто не дорос ещё до того, чтобы делать провокационные фильмы. Когда ты делаешь что-то с провокацией, ты должен понимать, для чего ты это делаешь. Набрать популярность? Мне этот путь неинтересен.

— Что было первично: фотография или какие-то «движухи» — руферство, диггерство?

— Началось всё с фотографии. Фотография стала для меня способом видеть новое и показывать новое. Когда я один и вижу что-то крутое, мне тяжело, что я не могу с кем-то этим поделиться. В 2009 году фотография стала моим способом делиться своим взглядом на мир.

— Но ты не пошёл в стрит-фотографию, например, сразу выбрал для себя экстремальное направление.

— Сначала я затусил с роуп-джамперами, которые прыгают с крыш с верёвками, это уже сразу было связано с высотой. Но вообще на крыши я полез, чтобы снять красивые городские пейзажи: я видел город с высоты, меня впечатлял этот масштаб, я хотел его передать. Так я пришёл к руферству — передать эмоции, которые я получаю от этого, можно только через экстремальную фотографию. А поскольку я залезал на крыши, мне хотелось и спуститься вниз, попасть туда, куда нельзя, и увидеть то, что никто не видит. Тоннели метро, подземные реки, бомбоубежища — ты ходишь по земле и даже не знаешь, что они под землёй есть.

— Безумная на то время слава, которая к тебе пришла, насколько сильное влияние на тебя оказала?

— Я думаю, для меня это была хорошая прививка от того, чтобы зазнаться в будущем (смеётся). Мы с Виталием Раскаловым прошли вместе огонь, воду и медные трубы — буквально, потому что на моих глазах не только мы получили такую известность, но и некоторые другие руферы. Мы снимали для Red Bull, для Canon, запустили некий мировой тренд, и многие бренды делали рекламные кампании, завязанные на руферство: либо брали руферов, либо моделей тащили на крышу. В целом, этот тренд на руферство всё ещё жив, пережил спад.

— Тебе просто надоело этим заниматься, или были другие причины, почему твоё руферство закончилось?

— Я устал соревноваться с самим собой — мы уже сделали всё самое крутое, а просто лазить по крышам мне было неинтересно. Мы шли по нарастающей: с пятиэтажки в Новосибирске до статуи Христа-искупителя в Рио-де-Жанейро, весь мир излазили. Просто лазать по небоскрёбам становится уже неинтересно. Мне нравились те путешествия, но мне интересно всё то, что мало кто видел, какие-то авантюры. И друзья у меня, видимо, такие же: с Андреем Мельниковым мы пролетели на гидросамолёте всё плато Путорана, сели на лёд на «Цессне», с Виталием Раскаловым на мотоциклах проехали по пустыне.

— Ты упомянул, что зритель требует чего-то нового, контент усложняется. Разве как раз руферский контент не был сложным?

— Возможно. Соглашусь, что он был самым острым — даже сейчас, когда я в трендах публиковал видео, которое «сделало тебя знаменитым», люди писали те же комментарии, что и 10 лет назад, их это впечатляет. Но сейчас я делаю вещи сложнее.

— Содержательно?

— Да, содержательно сложнее. Контент про медведей, который сейчас разлетелся, в чём-то похож на руферский: вау, медведи живут в домах, как люди, так не бывает! А другие проекты не такие, возможно, вирусные, ты, может, не так впечатлишься в моменте, но поймёшь, как круто это снято.

— Чего в итоге сейчас хочет твой зритель? Сложного контента или вирусного?

— Честно говоря, не знаю — я всегда старался не подстраиваться под зрителя. Вообще, задача контента двоякая. С одной стороны, своё видение вложить, с другой — донести его. Если ты офигеть какой визионер, но не можешь это донести, — какой в этом толк. Приходится балансировать.

— Пейзажная часть твоего творчества была основной?

— Когда мы говорим «пейзажная», это звучит по-старпёрски. Я себя пейзажным фотографом не хотел бы называть.

— Как ты сам себя называешь?

— Да никак — Вадим Махоров, и всё. В моих работах превалировали всегда не столько пейзажи, сколько их масштабность. Мне нравится показывать масштаб, меня это всегда впечатляло, я всегда пытался это передать. Даже теплицы в Новосибирске — казалось бы, просто теплицы. Но они же масштабные. И надо ещё их снять так, чтобы показать, насколько они масштабные.

— Я нередко видела критику, мол с такой техникой все бы смогли.

— Я никогда не буду вступать в спор с хейтерами, но и удалять такие комментарии не буду. Они показывают какую-то альтернативную точку зрения, и если кому-то она не понравится, люди сами за меня вступятся.

— Но насколько техника действительно важна?

— Техника вообще не главное. Если мы говорим про съёмку с рук, она ничего не значит — ну, может, объектив играет роль. У тебя должны быть ширик, телевик, но это базовый минимум, он есть у любого фотографа. Если посмотреть на мою технику сейчас, она хуже, чем у большинства современных фотографов.

Если мы говорим про аэросъёмку, техника важна, но не с точки зрения качества снимка, а с точки зрения того, как долго может летать дрон, как высоко может забраться. Опять же, даже на самый дешёвый простой дрон можно снять хорошие кадры.

— Раз уж мы заговорили о дронах: насколько остро стоит вопрос согласования съёмки? В Новосибирске с этим не так просто.

— Сложно, но возможно. У меня был инцидент, когда мы для коммерческого проекта не согласовали взлёт, а я летал рядом с полицией, и меня приняли, штраф выписали, на месяц забрали дрон. Это меня научило, что все коммерческие проекты надо согласовывать, тем более, что они всегда связаны с конкретными датами.

— А творческие?

— По тонкому льду ходим! (смеётся) Часто бывает, что хочется снять, допустим, туман. Но ты не можешь за месяц знать, что он будет, или просыпаться и звонить: «Аллё, диспетчер! Туман! Я полетел, разводите самолёты!», — нет, конечно, это невозможно. Транспортная прокуратура, извините.

Я следую правилам здравого смысла: никогда не буду летать там, где летают самолёты, у меня всегда под рукой Flightradar. И если есть возможность что-то согласовать — я согласую.

— Кто твой первый зритель?

— Мои первые зрители — мои близкие люди. Но зависит от того, что я делаю, иногда наоборот никому не показываю.

— За эти уже 16 лет твоей творческой деятельности насколько важна была для тебя поддержка семьи? Сталкивался ли ты с непониманием?

— Вообще никогда не сталкивался с непониманием, не помню такого.

— Даже в период активного руферства?

— Непонимания со стороны близких никогда не было. Возможно, был страх за меня, но мне, видимо, доверяли.

— У самого тебя были какие-то внутренние кризисы, когда ты думал, что какой-то фигнёй занимаешься?

— Регулярно! У меня вообще с рефлексией всё очень хорошо, и это, наверное, плохо (смеётся). Когда у меня был переход от руферства к тому, что я сейчас делаю, конечно, был большой спад. Ушло внимание, и даже те люди, которые остались со мной, ожидали, что я вернусь в руферство. Несколько лет назад меня позвали на фестиваль Beat Weekend, там был документальный фильм про руфера, который вдохновился моими съёмками, наш ролик про Шанхайскую башню туда вставили. И потом человек из зала мне сказал: «Вадим, я был на тебя подписан, когда ты лазил, а потом отписался, потому что ты перестал лазать, и мне стало скучно. Как тебе самому сейчас то, что ты делаешь?». Как будто я стал скучным. Я тогда ответил — и сейчас ответил бы так же, — что для меня ничего не изменилось: я продолжил путешествовать. Возможно, это не так интересно другим, но для меня не менее интересно.

Были случаи, когда мне говорили, что, возможно, я уже никогда не стану таким медийным, виральным, как раньше. Может, и правда не стану — я не знаю, что будет дальше. Но я это расцениваю так: у меня была офигенная, бурная молодость — у всех была классная молодость, и это не вернёшь. Остаётся только делать что-то классное для себя. Мне повезло, потому что-то, что мне нравится, других людей тоже впечатляет.

— Твои путешествия и работа занимают много времени, в течение которого ты оторван от семьи. Есть ли у тебя с женой договорённость о твоей работе? Может, как о вахте: на месяц уехал — два дома будь?

— Есть некий внутренний датчик адекватности поездок. Иногда он, конечно, зашкаливает, иногда, наоборот, не хватает поездок. Но я всегда так ездил, едва взял в руки фотоаппарат, и когда у нас начинались отношения, сразу было понятно, какими они будут. Алина со мной много поездила, и если я посетил стран 60, то она была со мной в 25-30 — как смог, я мир ей показал. Конечно, я не могу брать её с собой везде, просто возможности нет. Но когда возможность есть, мы ею пользуемся.

— Коммерческие съёмки, по сути, обеспечивают твоё творчество. Но было ли такое, что ты отказывался снимать или принципиально не станешь снимать?

— Наверное, какие-то политические вещи, алкоголь, сигареты.

— А что хотел бы снять?

— Чем масштабнее компания, заводы–пароходы, тем мне интереснее. Дело даже не в деньгах — там тоже можно показать масштаб. У меня есть два ролика про «Норникель», оба сняты совершенно без цензуры с их стороны. Меня пригласили, понимая, что я блогер со своим взглядом, дали полный доступ ко всем объектам, сказали: «Снимай». Мы спускались во всякие подземелья, где все эти ковши с расплавленным металлом — это очень масштабно. С одной стороны, заказ, с другой — я людям показал, как это работает. Получилось, что проект коммерческий, но творческий — я хотел бы так снимать. В плане работы это идеальная история.

— Ты дорогой подрядчик?

— Думаю, не дешёвый точно — я уже могу себе это позволить. Я знаю, как сделать качественно, и тем самым отсекаю тех заказчиков, которые сами не знают, что им нужно. Но меня ещё часто привлекают как пилота дрона — там я просто летаю за гонорар, и мне уже не так важно, большой проект или маленький, там фиксированная сумма.

— Какая?

— По рынку смена пилота дрона в Новосибирске будет стоить от 30–40 тысяч до бесконечности. В Москве — от 60 тысяч. Зависит от сложности задачи. И пока мы говорим, это одна сумма, а через месяц может быть уже другая. Раньше смена оператора стоила 10–12 тысяч рублей, сейчас они берут от 25 тысяч.

— Какой проект был самым дорогим?

— Мы снимали ролик для новосибирского застройщика за несколько миллионов, со мной тогда работало около 20 человек, я выступал генпродюсером. Это было несколько лет назад, сейчас можно уже умножать на два.

— Это почётно — работать с Вадимом Махоровым?

— Не знаю (смеётся).

«Я вообще не думал, что доживу до 50»: Александр Пушной — о потерянном Академгородке, взрывах на съёмках и музыке вне времени

Петрушка, который трахнул смерть. Популярный мим и ведущий «Битвы экстрасенсов» честно рассказал о себе и родном Новосибирске

«Зарплата — пять кило мороженого»: кто скрывается под джерси, что у него в трудовой и почему он злой — вся правда о Снеговике